с собственным же стремлением к естественности, изображая легендарные фигуры и события с почти фотореалистической достоверностью. Только несравненно более красочно и декоративно, приуготовляя тем самым будущее победное шествие стиля «модерн» эпохи fin de siecle.
Король Артур нового братства – Данте Габриел Россетти, сын бежавшего в свободную Англию карбонария, столь же прекрасный, как его имя, опередил эпоху викторианской благопристойности еще и декадентской изломанностью характера и судьбы. Сам талантливый поэт и блистательный живописец, он женился именно что на чахоточной деве, тоже художнице и не слишком успешной поэтессе Элизабет Сиддал, изображенной Дж. Милле в виде утонувшей Офелии (по преданию, она и заполучила смертельную болезнь, позируя в ванне). Россетти написал с нее множество эскизов и увековечил в одной из лучших своих картин «Беатриче благословенная» (перекличка британского Данте с итальянским). Через два года после женитьбы британская Беатриче умерла от передозировки опия, который в то время использовался как лекарство (возможно, впрочем, это было самоубийство). Россетти, при ее жизни не отказывавшийся от связей с другими женщинами, был так потрясен ее смертью, что похоронил вместе с нею и несколько рукописей со своими утонченными поэмами. Однако через два года передумал и, приказавши раскопать могилу, извлек их обратно.
С возрастом Россетти и вовсе превратился в страдающего манией преследования затворника, склонного к алкоголю и наркотикам – все это очень мало походило на средневековую естественность, которой грезил Моррис, но в начале его пути он смотрел на Россетти как на одного из своих учителей. И как на одного из тех немногих спутников, с кем он попытался создать среди коммерческого мира уголок земного рая, которому в будущем предстояло расшириться до размеров всей Британии, а может быть, и всего земного шара.
В этом Камелоте нашлась и собственная Джиневра. Когда друзья-прерафаэлиты в Оксфордском союзе писали фрески по мотивам все того же артуровского цикла, Россетти и Бёрн-Джонс увидели в театре Друри-Лейн дивную красавицу истинно королевского, средневекового облика. Джейн Бёрден, дочь конюха, готовившаяся к карьере служанки, сделалась моделью Джиневры у Россетти и моделью прекрасной Изольды у Морриса, который вскоре сделал ей предложение. После обручения со своим Пигмалионом прекрасная Галатея начала брать уроки французского и итальянского, выучилась музицировать и впоследствии более чем успешно являлась в высшем свете; Джейн Моррис дожила до скончания XIX века, скончавшегося, как известно, в 1914 году, и на последних своих портретах она предстает несомненно царственной особой. Хотя и не столь таинственной и нездешней, как на картинах своих знаменитых друзей.
Высококультурный американский писатель Генри Джеймс, большую часть жизни проживший в Европе, после посещения семейства Моррисов на десятом году их супружества (их дочери-погодки уже вошли в школьный возраст), был совершенно очарован матерью семейства: она прекрасна во всем; высокая, худощавая, в длинном платье цвета приглушенного пурпура, с копной вьющихся черных волос, ниспадающих по вискам, маленькое и бледное лицо, большие черные глаза с густыми черными и изогнутыми бровями…
Впрочем, лучше один раз увидеть, чем тридцать раз прочитать. Главное – такую Джиневру трудно представить в роли Бавкиды. Идеальный уголок земного рая Ред Хауз (Красный Дом) недолго оставался обителью трудов со всеми сообща и чистых нег. На этот раз супружество Ланселота было разрушено беззаконной любовью Артура-Россетти. Который тоже не обрел счастья, хотя со временем впал в почти наркотическую зависимость от своей возлюбленной, обессмертив ее идеализированный облик на множестве холстов.
Не то из рыцарского великодушия, не то из сохранившегося почтения к викторианской морали Уильям Моррис никогда открыто не объявлял о фактически распавшемся браке, но после рождения младшей дочери Мэй он покинул Ред Хауз. Который, однако же, навсегда остался в истории искусства как утилитарное, казалось бы, творение, в котором, тем не менее, искусством является все. Все рождает ощущение красоты.
А если так, то что есть красота?
Я думаю, красота – это осуществившаяся сказка, это обретшая отчетливость туманная мечта, в которую мы не смели поверить. Разумеется, осуществившаяся не в реальной жизни, – иначе какая бы это была сказка! – но в мире художественных образов. Поэтому ни один предмет – ни стул, ни ковер, ни здание – не может быть прекрасен сам по себе, без сказки, в которой он участвует. Ни одна арка или скатерть не лучше другой, если они не служат декорациями в какой-то воображаемой драме, – поэтому люди, лишенные воображения, не грезящие хотя бы втайне от себя о чем-то манящем и почти невозможном, и не могут познать наслаждения красотой.
Уильям Моррис, считавший машинную цивилизацию угрозой своей излюбленной средневековой грезе, ненавидел и Эйфелеву башню как символ торжества своей враги-ни. Бывая в Париже, Моррис любил обедать на Эйфелевой башне: это единственное место, говорил он, откуда ее не видно.
Но вот, что интересно, для советских людей, уже и не надеявшихся когда-нибудь увидеть Париж, Эйфелева башня, напротив, превратилась в декорацию волшебной сказки. В Советском Союзе возникло целое братство тончайших знатоков европейской культуры, ни разу не побывавших в Европе, но расписывавших ее чудеса так, словно они видели их собственными глазами. Один из таких знатоков, искусствовед и литературовед Александр Абрамович Аникст в 1973 году живописал знаменитый Ред Хауз и поэтически, и профессионально (впрочем, почетному доктору Бирмингемского университета 1974 года, быть может, и разрешили одним глазком взглянуть на его сказку): «Тут многое оказалось победой искусства, но многое и трудно сегодня оценить по достоинству, так как с тех пор успело стать общезначимым и как бы само собой разумеющимся. Например, кирпичная кладка, не спрятанная под штукатуркой и лепниной, обнаружила и утвердила вновь первозданную красоту материала, что в век эпигонов ампира выглядело дерзкой выходкой против господствующего вкуса. Не случайно именно кирпич дал имя дому – „Ред Хауз“ – „Красный Дом“. Само здание своими пропорциями и планом напоминало обыкновенный английский дом времен королевы Анны, но в то же время отнюдь не было мертвой рабской копией. В нем сочетались изящество, легкость с незамысловатой простотой и тяжеловесностью основных членений. Тяжелое, поддерживаемое столбами крыльцо с массивной дверью (скорее – порталом) умерялось ажурностью оконных проемов. В нем была творческая идея простоты и целесообразности, приуроченной к потребностям делового уклада хозяев. Гостиные, столовая, буфетная и т.. – комнаты, предназначенные для общения и досуга, соседствовали с мастерскими. Здание неожиданно легко входило в окружающий пейзаж, составляя с ним одно целое. В интерьере было убрано все лишнее, показное, „роскошное“. Естественная красота материалов, ясная конструкция предметных форм утверждалась в каждой вещи, входившей в обстановку этого прекрасного жилища. В нем была найдена та согласованность изощренной поэтической мечты с практицизмом и здравостью, которая не
