выход! Когда я размышлял на эти темы, фантазия часто далеко уносила меня и мне представлялось, что Мексиканский залив был когда-то равниной, а от мыса на оконечности полуострова Флорида через Кубу, Эспаньолу, Порто-Рико, Мартинику, Гваделупу, Барбадос и Тринидад до самого южноамериканского побережья пролегала непрерывная горная цепь, которая сдерживала океан и отгораживала от него лежавшую за ней местность. Из-за какого-то потрясения или катаклизма в природе море прорвалось через эти горы и, хлынув на огромную равнину, затопило ее до самого подножья Анд. Накапливаясь там под воздействием пассата, всегда дующего в одном направлении, вода затем течет назад, как продолжает течь и сейчас через пролив между Флоридой и Кубой, унося с собой миражи и поднятый со дна песок и щебень, часть которого могла отложиться на побережьи Северной Америки и образовать берега Ньюфаундленда. Но все это — только видения, являющиеся в воображении.
3. (к стр. 128)
Существует растение, сорняк, которое называется дурман, обладающее весьма необыкновенным свойством.[159] Покойный доктор Бонд{460} рассказывал мне, что он лечил одну пациентку, молодую девушку, которой семена этого растения попали в глаз, и от этого зрачек его настолько расширился, что она могла видеть в темноте, но на свету была почти слепа. Последствия употребления в пищу листьев этого растения командой корабля, который однажды пришел в Джеймстаун, хорошо известны.[160]
4. (к стр. 147–148)
Г-н Бюффон действительно нарисовал печальный образчик человеческого рода в своем описании американского человека. Но я ручаюсь, что невозможно найти другого такого описания, которое бы столь не соответствовало действительности. Да, г-н Бюффон согласен, что у американца такое же телосложение, как и у европейца. Он мог допустить, что ирокезы крупнее, а ленопи, или делавэры, обычно выше европейцев. Но он пишет, что у них органы размножения меньше и слабее, чем у европейцев. Установленный ли это факт? Полагаю, что нет. По крайней мере о таком наблюдении я никогда раньше не слышал. — «У них нет бороды». Если бы он знал, сколько боли и неприятностей доставляет человеку удаление с корнем волос на лице, он бы понял, что и здесь природа не была несовершенна в этом отношении. У каждого народа — свои обычаи. Я видел одного щеголя-индейца, часами рассматривавшего свое лицо с зеркалом в руках и выдиравшего с корнем каждый попавшийся ему волосок с помощью подобия щипчиков, сооруженных из куска прочной медной проволоки, намотанной вокруг палочки, которыми он пользовался с большой ловкостью. — «У них нет страстного влечения к своим женщинам». Действительно, они не предаются тем излишествам и не проявляют той нежности, которые обычны в Европе. Но причина этого — не в природном недостатке, а в обычаях. Их душа всецело обращена к воинственности. Именно этим добывают они себе славу среди мужчин и восхищение женщин. Так они воспитываются с ранней юности, когда они яростно гоняются за добычей, перенося все тяготы охоты, когда терпеливо переносят страдания от голода и холода. Юноша-индеец гонится за зверем не столько ради добычи, сколько ради того, чтобы убедить своих родителей и совет племени, что он годен стать воином. Песни женщин, танцы воинов, мудрый совет вождей, предания прошлого, триумфальное возвращение воинов с победой после битвы, уважение к тем, кто отличился в бою с врагами, и короче, — все что они видят и слышат направлено на развитие у них страстного стремления к воинской славе. Если молодой человек проявит склонность к женщинам прежде, чем он побывает в бою, мужчины станут презирать его, женщины — презирать его и надсмехаться над ним. А если он увлечется захваченной в бою пленницей, а тем более, если применит силу для удовлетворения своей похоти, он покроет себя несмываемым позором. Кажущаяся холодность индейцев-мужчин, таким образом, является следствием обычая, а не природным недостатком. Кроме того, за прославившимся воином женщины ухаживают чаще, чем он за ними, и это у них — вопрос чести, важный для мужчин. Примеры, подобные примеру Руфи и Вооза,{461} у них нередки.[161] Ибо, хотя их женщины скромны и застенчивы, и робки настолько, что редко поднимают глаза и почти никогда не смотрят мужчине прямо в лицо, все же, хотя они воспитываются в строгом подчинении, их обычаи и правила позволяют им такое поведение, которое с точки зрения европейцев было бы несовместимым с требованиями этикета и приличия, обращенными к женщинам. Однажды я видел, как одна молодая вдова на восьмой день после потери своего мужа-воина спешила закончить оплакивать свою утрату. Она рвала на себе волосы, била себя в грудь, пила спиртное, стараясь вызвать побольше слез и выразить как можно больше скорби за короткий отрезок времени, чтобы в тот же вечер выйти замуж за другого молодого воина. То, как мужчины и женщины этого племени, молчаливые и серьезные зрители, стоя вокруг, смотрели на происходящее, и то безразличие, с которым они отвечали на мои вопросы, касавшиеся этого зрелища, убедили меня, что тут не было ничего необычного. Я знал у них многих пожилых мужчин, жены которых постарели и не могли рожать детей, но которые брали себе молодых жен и заводили детей, хотя многоженство у них не распространено. Разве это напоминает холодность или недостаток страстного стремления к женщине? Непохоже также, чтобы у них было понижено естественное чувство привязанности. Я видел, насколько глубоко несчастными становились как отцы, так и матери серьезно заболевших детей. При этом я считаю, что по нисходящей линии чувство привязанности сильнее, чем по восходящей, хотя обычай и запрещает отцу неумеренно скорбеть о павшем в бою сыне. — «Они трусливы и малодушны»… — мало оснований приписывать им эту черту их характера, если вспомнить, как ирокезы встретили господ…{462} вторгшихся в их страну: когда старики с презрением отвергали возможность спастись бегством или уцелеть при захвате их поселения, подобно древним римлянам во времена галлов, они бросали вызов смерти и вскоре отомстили за себя, разграбив и разрушив Монреаль. Но больше всего должна способствовать снятию этого обвинения в трусости их непоколебимая стойкость, с которой они переносят самые мучительные пытки и принимают смерть, когда попадают в плен. Еще меньше они заслуживают того, чтобы их считали людьми, лишенными природной живости, которых только голод или жажда могут побудить к движению и действию. Их танцы, от которых они получают огромное удовольствие и которые были бы самым суровым физическим испытанием для европейца, полностью противоречат этому утверждению, не говоря уже об их утомительных походах и тех трудностях, которым они добровольно и охотно подвергают себя во
