Кто возьмет? На кого ставить? Один говорит: на ту; другой – на другую. Слухов не оберешься. Газеты возьмешь, никакого толку, разное пишут. Та в формы не вошла, та не готова, пишут, ту еще работать надо. Просто голова идет кругом. Места себе не найдешь. Играть надо, а время, сами изволите знать, что за время лето для меблированных комнат? Два номера заняты, ремонт идет, расходы. А тут «Дерби». Прямо – ума решайся.
Вечером в Петров день Настя ночевала у Викторова. Около часа ночи они лежали в постели. «Оба выпимши» и говорили о скачках. Викторов упрашивал, чтобы она заложила еще вещей:
– Надо же играть!
Она попрекала Викторова, что он и так проиграл у нее все. Слово за слово – Настя дала Викторову пощечину, Викторов схватил стоявший около на ночном столике подсвечник и ударил ее.
– Помертвела вся… Не пикнула… Батюшки, смотрю, – в висок!.. Умерла… А вдруг очнется, кричать примется… Стою над ней… Лежит, не шелохнется… Прошло минут пять… Схватил руку: теплая… не холодеет… Очнется… Пропадешь!.. Страх меня взял-с…
Викторов схватил ножик и перерезал ей горло.
– Не знаю, убил ли… Не знаю… Нет ли… А только так резал, со страху, для верности… Сижу-с, смотрю и думаю-с: что же теперь делать-с… Тут мне корзина в глаза и кинулась… Родственнице должен был я меховые вещи высылать… Корзина, клеенка и камфара, чтобы пересыпать, были заготовлены… Только вещей я выслать не мог – были заложены-с. По причине игры… Думал: отыграюсь, выкуплю, пошлю…
У Викторова мелькнула мысль: что сделать.
– Босиком-с на цыпочках в кухню сходил… Плаху принес, ведерко с водой… Клеенку расстелил, плаху положил и как следует все приготовил. Только как покойницу зашевелил, страшно сделалось… Как это их за плечики взял, приподнял, голова назад откинулась, будто живая… Горло это раскрылось, рана-с, и кровь потекла… Быдто – как в книжках читал, – как убийца до убитого дотронется, у того из ран кровь потечет… Страшно-с… Бросил… Водки выпил – не берет… Еще водки выпил, еще… Повеселее стало. Поднял я их, на пол тихонько опустил.
Викторов, говоря об убитой, говорит «они», «покойница», с каким-то почтением, в котором сквозит страх перед «ней»: «она» и до сих пор ему снится. Соседи по нарам жалуются, что Викторов вдруг по ночам вскакивает и орет благим матом:
– Белый весь, трясется… Все «его-то» приставляется!
– Положил покойницу на плашку и начал им руки, ноги обрезывать косарем… Косарь острый. Мясо-то режу, а до кости дойдет – ударю потихонько, чтобы хряск не больно слышно было… В другом конце коридора все же жильцы жили…
Странная игра случая: жильцами Викторова были некие Г., отец и сын, служившие… сыщиками в московской сыскной полиции.
– Чтоб хряску не было – все по суставчикам, по суставчикам… Косарь иступился – ножницами жилы перерезал… Щеки им вырезал, чтоб узнать нельзя было…
– Пил водку в это время?
– Куда ж! Ручищи все в крови. Да и не до того было. Только одна мысль в голове была: «Потише! Потише!» Так и казалось, что вот-вот сзади подходят и за плечи берут… Даже руки чувствовал… Дух замрет… Стою на коленках, чувствую, за плечи держат, а глаза поднять боюсь, – зеркало насупротив было, – взглянуть… И назад повернуться страшно… Отдыхаешься, в зеркало взглянешь – никого сзади… И дальше… Из белья тоже меточки вырезал… К утру кончил… Все в корзину поклал, камфарой густо-густо пересыпал, клеенкой увернул, туда же и плашку положил, косарь в ведерке вымыл, где с клеенки на пол кровь протекла, замыл, и воду из ведерка в раковину пошел вылил. Прихожу назад – ничего, только камфарой шибко пахнет.
Однажды, когда Викторову во время разговора сделалось «нехорошо», – я дал ему понюхать первый попавшийся пузыречек спирта, из стоявших на окне в конторе и назначенных для раздачи арестантам.
У Викторова сразу «прошло». Он вскочил, затрясся, стал белым как полотно, протянул дрожащие руки, отстраняя от себя пузырек.
– Не надо… Не надо…
– Что такое? Что случилось?
– Ничего… ничего… Не надоть-с…
Спирт, совершенно случайно, оказался камфарный. Я поспешил закрыть пузырек.
– Не могу я этого запаху переносить! – виновато улыбаясь, говорил Викторов, а у самого губы белые и зуб на зуб не попадет.
Так врезалась ему в памяти эта камфара.
– Вытащил я корзину в соседнюю комнату, прибрал все, и схватил меня страх сызнова.
Две ночи не мог спать Викторов, пил «для храбрости», – выпил «побольше полведра водки».
– Выпью, захмелею и ем… Ел с аппетитом, потому много пил… А протрезвею – страшно… И выйти боюсь: сейчас вот, думаю, как уйду, так без меня придут и откроют… И дома сидеть жутко… Сижу, а мне кажется, что в соседней комнате кто-то вздыхает… Подойду к двери… В комнату-то страшно войти, чтоб не привиделось что… Послушаю у двери – тихо… Опять сяду водку пить… Опять вздыхает… Страх такой брал!..
2 июля он наконец решился выйти. Нанял ломовика, привел и с ним вместе вынес корзину из квартиры.
– Корзина ничего… только камфарой шибко пахло… Как выходил, все окна открыл, чтобы проветрило…
Как происходила отправка, Викторов после трех бессонных ночей, убийства и полведра выпитой водки помнит как сквозь сон.
– Помню, четыре раза с ломовиком в трактиры заходили… Всё по бутылке водки выпивали, так что он в конце концов хмельной стал, а я хоть бы что… Иду за ломовым, только ноги у меня подламываются… Вот-вот на мостовую сяду. Приехали на Смоленский вокзал… «Вот сейчас, – думаю, – открыть корзину велят…» Зуб на зуб не попадает… «Что такое?» – «Меховые вещи»… – говорю. «Напишите, – говорят, – кому и от кого отправляете!» Чуть-чуть «Викторов» не подмахнул. Да опомнился. Фамилью, думаю, надо выдумать. И хоть бы что! Лезет в голову одна фамилия «Викторов». «Скорее! – говорят. – Чего ж вы?» Тут у меня Васильев с Владимировым в голове завертелись, я и подмахнул… Получил накладную, хожу, все чудится, вот-вот сзади крикнут: «Стой». Вышел на площадь, голова закружилась, к фонарному столбу прислонился, всей грудью вздохнул: чисто тяжесть с плеч свалилась. Иду по улице, ног под собой не чувствую, радуюсь. Пришел домой, в соседнюю комнату заглянул – быдто не здесь ли! Сам над собой усмехнулся за этакое малодушество. И завалился спать… И хоть бы мне что!
На следующий день, 3 июля, Викторов «честь честью» сходил на квартиру к «покойнице», сказал, что она неожиданно в деревню уехала, – весть получила, мать при смерти, – забрал ее вещи, снес и заложил в ломбард.
– Не пропадать же им, на игру надоть было.
И началась жизнь «спокойная»:
– Афишка. По трактирам бегаю, советуюсь, на пробные галопы гоняю. Играю. Где бы денег промыслить, думаю… Ихние-то деньги сразу продул… Лошади у меня в голове. Сам, часом, диву даешься: словно ничего и не было. Быдто сон. Сам в другой раз себя спрашиваешь,
