Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Этот фильм только для крымчан мрачного будущего, ни для кого больше. Кто-нибудь еще скажет, что для Гааги, но верить в Гаагу пока все-таки нет оснований.

Андрей Колесников

Владимир Путин вновь, который уже раз за последнее время, поставлен в неловкое положение. Мало того, что, публично обвинив Евгения Пригожина в измене, он спустя несколько дней оказался почему-то вынужден встретиться с ним и его людьми — теперь ему приходится комментировать ту встречу, и чем больше он говорит, тем сильнее себя закапывает, плывет. Все фирменные риторические приемы Путина работают теперь против него. Легизм, гипертрофированное следование букве закона, спасавшее его когда-то в самых сложных ситуациях («не мог дозвониться до генпрокурора») — становится теперь беспомощным «ЧВК «Вагнер» не существует как юридического лица»; то есть те миллиарды, о которых он говорил неделю назад, он выдавал несуществующей организации, в никуда? Циничная откровенность, когда-то подкупавшая, теперь обернулась признанием в собственной слабости — рассказывает, как почти уговорил вагнеровских командиров уйти в Минобороны, но Пригожин («изменник»!) Путина осек — «ребята не согласны», и тут не поймешь, что существеннее — что повар поставил Путина на место, или что сам Путин спокойно об этом рассказывает. Характерный юмор впервые за годы делается подчеркнуто грустным — участникам остановленного марша на Москву Путин говорит «Ну вот, вы в Кремле», то есть не хотел впускать, а пришлось.

Грустный Путин, сломленный Путин, или, как там написано, перепаханный Путин — «История с ЧВК «Вагнер», без сомнения, перепахала Владимира Путина». Драматические дни, драматический период и отечественной истории, и персональной путинской биографии. Мы же становимся свидетелями этого эпизода не сами, конечно, и даже не как телезрители — нам вот этого поломанного Путина показывает Андрей Колесников, вечный придворный его летописец или даже шут. Непривычно безжалостным вдруг оказывается он, стоя рядом с Путиным в момент его рекордной слабости, и если преувеличением будет сказать, что он толкает падающего — но уж не поддерживает точно. Наблюдает, не более.

Путин уже не тот, но ведь и Колесников уже не тот. Раньше говорили — любимый журналист Путина, но в последние годы верховным придворным летописцем и шутом состоит молодой и совсем деревянный Павел Зарубин, чье появление в сочетании с самым прогрессивным мультимедийным форматом зафиксировало смену и поколений, и жанров, и персонажей, а Колесникова, который перед Зарубиным померк, как перед новою царицей порфироносная вдова, увело куда-то вбок, в ветераны кремлевской журналистики, на позицию, в общем, и бессмысленную, и скорее незаметную, и сам он, чтоб его читали, с некоторых пор режет свои газетные простыни на маленькие карточки-скриншоты, публикуя их в своем телеграм-канале, теряющемся среди тысяч прочих каналов — с военкорами, с мемами, с инсайдами, с котиками. Человек оттуда, из ранних путинских лет, может быть, первый, кто согласился вложить всего себя в Путина, и сначала как будто бы в этом преуспел, а потом оказалось — погорел.

В предисловии к первой его книге «Я Путина видел» тогдашний коммерсантовский начальник Андрей Васильев аттестует Колесникова допутинских времен «штатным гением» издательского дома и вспоминает, что Колесников писал какие-то бесконечные путевые заметки, которые газету, конечно, украшали, но оставляли впечатление не самого эффективного расходования такой штатной единицы. А как надо было правильно? Ответ пришел вместе с молодым и.о. президента, рекламируя которого, Кремль привлек к написанию парадной книги (на самом деле огромного интервью) о нем троих лучших коммерсантовских журналистов — интервьюера Наталию Геворкян, мастера поэтического наблюдения Андрея Колесникова и политического репортера Наталью Тимакову. Опыт первого и сразу теснейшего соприкосновения с Путиным изменит жизнь всех троих. Геворкян, сама сделавшая карьеру на исследовании феномена КГБ, увидев в новом герое максимально концентрированное воплощение всего, что она до того разоблачала, сразу же отшатнется, предпочтет больше с такими людьми дел не иметь, станет знаковым демшизовым автором (и заодно эмигрирует). Тимакова, напротив, не вернется в редакцию, схваченная кремлевской гравитацией, довольно скоро превратится в чиновника, по-настоящему прославится именно в этом качестве. А «штатный гений» зависнет между двумя полюсами — или, по крайней мере, тогда, поначалу, можно было думать, что висеть между полюсами получится долго.

Эпоха только начиналась, называть ее путинской никто не был готов, а если искать правильное для того момента обозначение — назовем эпоху пелевинской; только-только прогремел роман, убедивший страну в том, что сильнее всего пиар, а люди в телевизоре — не более чем цифровые голограммы, ну и с такой точки зрения логично было от главной газеты эпохи прикомандировать к молодому Путину не репортера-политолога, а фельетониста, который будет исходить из того, что произносимые его героями слова никакого значения не имеют, и интереснее — какие-то фоновые нелепости, на которые и стоит прежде всего обращать внимание, а фоном считать то, что будет главной новостью в программе «Время». Наверное, этот подход можно было бы считать профанацией журналистики, и стоит уточнить, что в те (редкие и, как правило, страшные — как Видяево 2000 года) моменты, когда слова и поступки Путина все-таки имели значение, Колесников выключал издевательскую оптику и становился просто великим журналистом; скорее всего, здесь есть прямая связь — право (и моральное, и цензурное, понятийное) видеть в Путине смешное мог получить только тот, кто видел и описывал и страшное тоже.

Видимо, где-то там и начался «любимый журналист Путина», и можно даже предположить, что любовь началась как раз с той стороны бездны, в которую вглядывался Колесников — собственно, по-настоящему модным и эталонным он и был ровно до тех пор, пока мог сохранять исходный скепсис и отстраненность, но бездна здесь не фигура речи, иначе ведь и не назовешь то, чем по мере укоренения Путина в статусе бесспорной фигуры становился и сам он, и система, крепшая и увеличивавшаяся в размерах так, что однажды и Андрей Колесников оказался внутри ее, стал ее частью. Огромные репортажи на газетной полосе из заведомо гениального эксклюзива превратились во что-то вроде обязательных пресс-релизов, ирония стала шаблоном, скепсис превратился в подобострастие, да и читать это — зачем? Уже не газетчик, а номенклатурщик, поощренный корпоративным «Русским пионером» с колонками Суркова (а однажды и самого Путина) и теми деньгами, про которые система уже поняла, что с их помощью можно подчинить кого угодно. Текстовые прототипы нынешней «Москва. Кремль. Путин» — самое грустное чтение нулевых и десятых, интонация и голос так и остались неповторимыми, но это уже был голос подчиненного, действительно — шута в самом прямом классическом придворном значении слова. Когда шут надоест, его сменят на Зарубина, а репортажи Колесникова приобретут новый стыдный поджанр — когда, не делая по этому поводу никаких специальных оговорок, автор смотрит Путина по телевизору и пересказывает увиденное, как будто он был рядом, видел своими глазами. Следующим шагом по всей логике должна была быть нейросеть — и, может быть, не хватило какого-нибудь года-двух, чтобы ее действительно стали использовать для этих текстов, уже и не привлекая к ним самого Колесникова.

Морок слетел 24 февраля 2022 года. Вдруг оказалось, что в системной, подцензурной, придворной прессе ничего более антивоенного, чем оживший Колесников, нет и, видимо, быть не может. Каждая реплика Путина о войне и об Украине сопровождается теперь не резонерским, а негодующим комментарием Колесникова — уже даже не фига в кармане, уже открытый возмущенный сжатый кулак. Почему его негодование остается безнаказанным, в чем секрет — на ум приходит единственная разгадка. У Колесникова было