Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

На очередном митинге в Усть-Каменогорске митингующие дерутся с казахским ОМОНом, который их жестоко разгоняет, а лидера арестовывают и сажают в тюрьму. И дальше уже начинается совсем кино — в первую же ночь после ареста кто-то (но мы-то знаем, кто!) штурмует тюрьму и похищает лидера. Куда он делся, непонятно; дня через два он дает большое интервью российскому телевидению, на экране плашка «Усть-Каменогорск», но на самом деле это подмосковная дача, куда его привезли сразу после освобождения. Он говорит, что Назарбаев может сколько угодно раз арестовывать его и его товарищей, но правда именно на их стороне, «а Назарбаеву мы скоро оторвем голову». И проходит несколько дней, и российская армия без опознавательных знаков (клянусь), одетая в спортивные костюмы и кожаные куртки, не встречая никакого сопротивления, идет маршем по Казахстану под видом русских повстанцев из северных областей. Берут Алма-Ату; штурм дворца Амина в те времена уже был очень популярным историческим эпизодом, подробно описанным тогдашними медиа, и я поэтому хорошо себе представлял, как выглядел бы штурм дворца Назарбаева, и вот то обещание — «мы оторвем ему голову», — да, президент погиб при штурме, и телевидение показывает его обезглавленное тело. «Пацан сказал — пацан сделал».

Что дальше — понятно. Северные области присоединяются к России, становятся обычными российскими регионами, и туда из Калининграда возвращаются все наши новые земляки от моих одноклассников до того ресторатора, который срубил дерево, а в остальном Казахстане — новая власть, и президент там теперь — тот самый спецназовец, новый лидер дружественного России государства.

Наверное, я должен сейчас поблагодарить судьбу за то, что она реализовала или реализует (Киев-то еще держится) мои детские мечты на Украине, но я же понимаю, что это не судьба, а вполне конкретные люди — Стрелков, Бородай, олигарх Малофеев, Путин, — и к ним у меня не благодарность, а прежде всего вопрос. Эй, кто вам рассказал мою мечту? Я же вам не рассказывал, я вообще о ней сейчас рассказываю впервые, и чувствую себя при этом, как на приеме у психоаналитика.

Тем более что психоаналитик здесь, видимо, нужен, потому что я прекрасно понимаю, что едва ли я был уникален со своей мечтой, и что именно что-то такое тогда носилось — да даже не в воздухе, а именно в массовом сознании. Пространство общественной мысли, в котором формулируются все массовые запросы, от потребительских до геополитических, — наверное, это должны быть университеты, редакции интеллектуальных журналов и какие-нибудь think tanks, но в России девяностых слишком многим было не до того. Университеты, редакции журналов, научные институты сами к себе относились прежде всего как к владельцам дорогой недвижимости и не формулировали вообще ничего. Главный и, может быть, единственный настоящий российский университет, созданный с нуля в девяностые, Высшая школа экономики, — в ее уставе было прописано, что ее научный руководитель, покровительствовавший ей министр экономики, имеет право принимать в университет без экзаменов своих внуков и правнуков — оцените уровень запросов, оцените высоту потолка. «Дедушка, о чем ты мечтаешь?» — да вот об этом, скромная такая мечта.

А у кого мечта была нескромная? Как раз у тех, кто чувствовал себя в девяносто первом году проигравшими. «Газета духовной оппозиции», устроившая себе редакцию в квартире Проханова. Журнал «Молодая гвардия» под командованием автора «Вечного зова» Анатолия Иванова — когда тиражи обрушились, он объявил себя «русским журналом для интеллектуалов», и над этим можно было смеяться, но Ивана Ильина я впервые прочитал именно в этом журнале и, может быть, не один я, может, и в петербургской мэрии валялся потрепанный номер «Молодой гвардии» с подборкой Ильина, и Путин или Сечин, сидя в туалете Смольного, задумчиво листали те страницы. Геополитика — да, наверное, это лженаука, но кто ж тогда об этом знал; а первая в моей жизни книга со словом «геополитика» на обложке — это был Дугин, и я не уверен, что в России девяносто седьмого года просто физически существовала нефашистская литература на эту захватывающую тему.

Главное для России международное событие девяностых — оно ведь потому и стало главным, что случилось в конце десятилетия. Если бы НАТО бомбило Белград в девяносто втором, постсоветские взрослые просто не обратили бы на это внимания, но 1999-й — это уже время, когда в жизнь вошли дети девяностых, те, кто учился уже в постсоветской школе, которая была не просто деидеологизированной, а антиидеологической, и если у ребенка (не у каждого, конечно, но так и не бывает, чтобы у всех все было одинаково) есть потребность в чем-то таком, то деваться ему было особенно некуда. Люди 1999 года — первое поколение, выросшее в мифе национального унижения, частью которого был миф о славянском братстве и, если совсем конкретно, о сербах, которые делают то, на что не решились мы, — берут реванш.

Мне самому сейчас та система взглядов кажется крайне инфантильной, но сейчас это уже не имеет значения, особенно если учесть, что люди именно этой инфантильной системы взглядов развязали гражданскую войну на Украине. Но просто в порядке замечания на будущее — вестернизированная постсоветская Россия не была результатом свободного выбора граждан. Этот выбор был мало того что навязан — он не был ничем подтвержден после того, как его навязали обществу. Именно в этом вакууме и родились все химеры, с которыми мы сейчас, я полагаю, только начинаем знакомиться лицом к лицу. То, что происходит сейчас, когда передовицы газеты «Завтра» двадцатилетней давности читает вслух президент в своих речах, а приднестровско-сербскокраинная мифология каждый день превращается в телевизионную сводку новостей — да, это такая неизбежность, как у тех мальчиков из фильма, которые росли без отца, пока он где-то пропадал, и вот он сейчас вернулся и потащил нас в поход.

Совсем скоро он погибнет, и мы успокоимся.