Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

30 апреля 2025

Классическая парфеновская ирония — в выпуске «Нмдни», посвященном 1941 году, стихотворение про «самую милую, горькую землю, где я родился» читает человек с плашкой иноагента, журналист Алексей Пивоваров. Стихи об отступлении красной армии по смоленским дорогам иллюстрируют самую неприятную для государственного победного культа страницу истории ВОВ — из поражений и неудач первого военного полугода славную и героическую историю не склеишь, даже в эпопее «Освобождение» с ее претензией на исчерпывающее воссоздание войны действие начинается в 1943-м. В 1941-м все было так плохо, что это страхует от любого сползания в официоз и победобесие — если, конечно, такая страховка вообще нужна Парфенову с его восточноевропейским взглядом на ХХ век, для которого катастрофа красной армии в первые военные месяцы легко встает в один ряд с другими катастрофами где-то между Холокостом и коллективизацией, и стихи Симонова абсолютно адекватны этому взгляду — между прочим, это как-то поняли и создатели британского сериала «Чернобыль» шесть лет назад, у которых диктор читал «Ты помнишь, Алеша» по радио прямо посреди советского ядерного апокалипсиса, и это тоже было очень уместно, даже на удивление.

Константин Симонов сегодня — самый актуальный советский поэт. Его апроприируют, делят, отбирают у оппонентов, он вдруг всем оказался нужен, он слишком соблазнителен и удобен — и как пращур всех военкоров и зет-поэтов, и как фрондер из системно-либеральной среды. Недавняя скандальная дискуссия между Маргаритой Симоньян и ветеранами советской интеллигенции — конечно, об этом, а вовсе не об особенностях личной жизни поэта и не об актрисе Серовой, это спор о принадлежности, почти как о Крыме — Симонов наш, нет, Симонов наш, хотя делить его необязательно, жизнь он прожил по советским меркам долгую, и разных людей привлекают разные фрагменты его жизни — одних военный период, других — шестидесятнический, с публикацией «Мастера и Маргариты», покровительством Театру на Таганке и прочей почти диссидентской молодежи, ну и «Живые и мертвые», пусть и далекая от художественного совершенства, но все же нетипично честная для тех времен попытка отрефлексировать тот же 1941 год. Понятно, что его почти однофамилица с RT пытается апроприировать именно автора «Жди меня», и понятно, что друзья его сына (который, между прочим, тоже принадлежит теперь к иноагентской среде — его «Центр защиты гласности» получил этот титул задолго до войны) защищают именно седого старика с трубкой, жившего у метро «Аэропорт», то есть речь идет совсем о разных Симоновых.

Был еще третий, вообще напрочь забытый и никому теперь не нужный — осмеянный Солженицыным в «В круге первом» (а в экранизации на его роль Глеб Панфилов очень точно подобрал Гришковца) литературный генерал, начальник союза советских писателей, на чью каденцию пришлась кампания по борьбе с космополитизмом, и тут уже не имеет значения, какие стихи он писал в 1948 году — важнее стихов погромные доклады, которые хоть и не включены в собрания его сочинений, но были, никуда их не денешь. Защищая отца, Алексей Симонов всерьез (в наше время вообще так бывает?) использует конструкцию «время было такое» и объясняет, что если бы доклад не читал Симонов, то читал бы Софронов, а он был настоящий погромщик, и имен там было бы больше, и последствия были бы более жесткие. Аргументация, конечно, так себе, но в пользу Симонова свидетельствует и тех же времен безумная дискуссия о литературных псевдонимах — писатели-антисемиты, в том числе Михаил Шолохов, выступили с инициативой всеобщего отказа от псевдонимов, а то советский читатель не знает, какой Рабинович скрывается за славянским именем на обложке, в эпоху бдительности это неприемлемо. У Симонова тоже псевдоним, но не криминальный — фамилия родная, а для литературной карьеры он поменял себе имя, по паспорту был Кирилл, и вот с позиции Кирилла, который хочет быть Константином, и при этом совсем не космополит, он и переспорил Шолохова и соратников, кампании по борьбе с псевдонимами так и не вышло.

Вообще это важно — политический анализ его творческой судьбы адекватнее и уместнее литературоведческого. Молодой довоенный стихотворец-баталист (впервые прогремел рифмованными репортажами о боях с японцами в Монголии), литературный чиновник при позднем Сталине, при Хрущеве — опальный функционер, собкор «Правды» в Ташкенте, потом — заслуженный ветеран, а карьера бесспорного первого поэта России уместилась строго между теми датами — начал 22 июня 1941 года, закончил 9 мая 1945-го, как будто партия приказала быть тонким лириком, и он выполнил, а потом вернулся с победой и приступил к выполнению других заданий. И про партийное приказание — даже не преувеличение. Знаменитое «Убей его» неспроста так похоже на почти одноименный текст Эренбурга — призыв убивать каждого встреченного немца был вполне официальной пропагандистской кампанией на фоне неудач лета 1942 года, как и приказ номер 227, зарифмованный Симоновым в «Безыменном поле», и даже пронзительное «Ты помнишь» — как-то слишком навязчиво в нем это «Русь, Россия, русский, русская, русские», строго в соответствии со сталинскими установками той осени, немного фальшь. Но если та фальшь и восемьдесят лет спустя трогает даже в исполнении телевизионного журналиста — политический контекст отвалился, поэзия осталась и доказала свою силу, и стихи про Алешу (который и сам, во-первых, еще более одиозный литературный чиновник, и во-вторых — автор пусть и не настолько сильной, но тоже знаковой и человечной «Землянки») из рифмованной публицистики стали классическим литературным наследием — русским, не советским. Неотчуждаемым в том смысле, что кто бы ни перетягивал автора на свою сторону, автору это уже не повредит, участники перетягивания куда-то денутся, автор останется. В советском наследии немало сокровищ, они никак не оправдывают ни идеологию, ни практику, и нет повода их не ценить и не дорожить ими. «Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется, что следом за мной их идут голоса» — идут, конечно, зачем это отрицать.