в 1961‐м грезит о том, будто на дворе до сих пор греко-римская цивилизация, во всяком случае, что христианства не существует. Шарль Ренувье в 1876‐м сожалеет, что это же христианство, однажды признанное римскими императорами, превратилось в официальный нетерпимый институт, повинный в религиозных войнах. Вот три причины отправиться в Ухронию. Спрашивается, каким образом они подходят к осуществлению своих изменений в истории? Или – поставим вопрос иначе – какой причиной они объясняют ход настоящей истории?
Существует целый ряд книг, написанных историками, но чаще – философами, о том, что они называют исторической каузальностью. Речь там идет о причинах достаточных, причинах необходимых, причинах альтернативных – казуистика, издали напоминающая богословские диспуты о свободе воли. Ведь как бы ни были замысловаты эти различия, разве можно, когда вас уже приперли к стенке, усмотреть в них нечто иное, кроме как приемы, призванные обосновать то, что автор называет «следствием», а точнее – событие, которое он якобы анализирует? Обоснования a posteriori, которые столь же убедительно можно было бы использовать для объяснения совершенно иного события. У революции 1789 года находятся превосходные причины: недовольство буржуазии, неурожаи, дух Просвещения, непопулярность короля и т. д. Не разразись революция, произойди вместо нее другое событие – или вовсе никакого, – те же причины, поданные в ином свете, объяснили бы это другое событие или это «ничего».
Всё дело в том, что в истории нет закона, который объяснял бы революции, подобно тому как объясняется кипение воды, разогретой до определенной температуры, а следовательно, нет достаточных причин, если только не понимать под этим термином, как предлагает Поль Вейн, простое предшествование и не считать третий акт трагедии причиной четвертого.
И еще: поскольку у истории, в отличие от трагедии, нет начала и нет конца, любая причина – что бы мы ни вкладывали в это слово – всегда является следствием другой причины. Встроенная в вертикальную логическую цепь, где каждое событие вытекает из другого и так до бесконечности, причина одновременно встроена и в горизонтальную сеть, где действует одновременно с другими таким образом, что плотная масса предпосылок давит и воздействует на вызревающее событие; и среди всех причин нелегко выделить определяющую так же, как и предвидеть с ее помощью, чтó произойдет. Четкость причинно-следственной связи обратно пропорциональна ее исторической значимости: смерть Людовика XVI без труда объясняется гильотиной, гильотина – вынесенным в его адрес приговором, но когда нужно объяснить приговор, эта гладкая причинная цепь становится вдруг бесконечной и спутанной из-за множества действующих лиц, интересов и сопутствующих обстоятельств. То есть попытка определить, какое звено в цепи порвать, чтобы повлиять на всю последующую историю, уподобляется – если, конечно, не вставлять спицы в колеса самой гильотины – гаданию на кофейной гуще. И тут ухрония – вполне рабочий инструмент.
Ведь если мы, заботясь о ментальной гигиене и удовольствии, очистили от механистической модели наше представление об истории, она вновь вступает в свои права в Ухронии. То, что непригодно как метод объяснения истории, если не прибегать к ее упрощению, может стать одной из фигур литературной игры; и в интересующей нас дисциплине, которая есть не что иное, как игра, проблема причинности обретает смысл. Выбор нарратива зависит от представления автора о причинности, от того закона, который он для себя устанавливает.
Итак, вопрос первый: можно ли считать одно событие причиной другого, то есть полагать, что, отменив одно, мы тем самым отменяем и второе?
Если погасить огонь, вода перестанет нагреваться, а если отменить Русскую кампанию, отменятся ли с этим все будущие военные неудачи Наполеона? Да, конечно, если, подобно Жоффруа, благоговейно следить, чтобы дальше ему сопутствовали одни лишь победы; но если изменить только этот факт и попытаться просчитать последствия – это большой вопрос.
В качестве подсказки английский политолог Патрик Гардинер («Природа исторического объяснения», 1955) предлагает следующий пример: влиятельная криминальная организация планирует убийство; исполнителями назначены бандиты Смит и Джонс. Если же Смит и Джонс провалятся или решат слинять, неподалеку ждет наготове другая пара гангстеров, готовых их подменить, в общем, что бы ни случилось (даже если придется подключить третью пару), план будет приведен в исполнение.
Руководствуясь тем же принципом Роже Кайуа («Постскриптум» к «Понтию Пилату»), ставит себе в заслугу критику подхода, который сам же продемонстрировал с таким интеллектуальным блеском, что я не мог не воздать ему должное. Паскалю, который считает роковыми длину носа Клеопатры или камни в почках Кромвеля, он противопоставляет Монтескьё, писавшего, что «не Полтава погубила Карла, он всё равно погиб бы, если не в этом, так в другом месте. Случайности фортуны можно легко исправить, но нельзя отразить события, постоянно порождаемые природой вещей»[19].
Это убеждение едва ли имеет что-то общее с предопределением, которое в любом случае исключает, что гангстеры Смит и Джонс провалят свою миссию, коли им суждено ее исполнить. Оно скорее отвечает житейскому опыту причинности, который подсказывает, что если уж штаны изношены, то рано или поздно непременно порвутся; и если случайной причиной их гибели является неловкое движение или падение, то настоящая причина в том, что ткань истерлась. В этом смысле истинная (потому что более глубокая) причина падения империи – это истощение Великой армии, а вовсе не Березина.
Бесспорно, но как эта очевидность опровергает ухронические фантазии, на чем, кажется, настаивает Кайуа?
Да никак: в крайнем случае она призывает к большей тщательности в выборе причины, к тому, чтобы сместить или, скорее, расширить свой фокус, перейдя от сражений, которыми довольствуется Жоффруа, к более масштабным и весомым факторам. Именно так и поступает Ренувье, чья «Ухрония» – обширное полотно эволюции культурных кодов, экономических и социальных процессов. Я таких не встречал, но вполне могу себе представить марксистские ухронии, полные производственных отношений, прибавочной стоимости, идеологии. Или ухронии в духе «Анналов»[20], где поворотной точкой истории стали бы изменения в земельном кадастре и порядке севооборота. Такое смещение и расширение фокуса в конечном счете отражает лишь общее движение истории: не выявляя никаких законов, она тем не менее постоянно раздвигает свои границы. Занятие для любителей, ухрония неизбежно плетется в хвосте, но даже простой переход от Жоффруа (историка пактов-и-сражений) к Ренувье (историку, скажем так, в духе Ренана) указывает на возможность расширения.
Впрочем, возможность, но отнюдь не необходимость. История – это не наука, а искусство повествования, и если Коперник низвергает Птолемея, то Марк Блок не отменяет Фукидида, равно как и Шёнберг не отменяет Гайдна. Кроме того, полноводные подземные течения, направляющие, как известно, ход истории, не отменяют решающей случайности – надводного рифа, – который служит ухронисту самой удобной точкой опоры. Случайность такого рода, конечно, не возникает без причины, и, – сменим метафору – говоря об искре, воспламеняющей порох, тем самым
