и весь замысел рухнет.
В случае Ренувье дело усложняется. Была тысяча способов не допустить, чтобы римские императоры вняли учению проповедника из Галилеи, распятого при Тиберии. Самый простой – устранить самого галилеянина, но цель Ренувье не в этом: лично к Иисусу у него претензий нет, он выступает против захвата христианством мирской власти. По мнению Ренувье, это стало возможным из-за вторжения восточной религиозности в греко-римский мир. Если бы последний сохранил свое здравомыслие и философский дух, культ Христа благополучно нашел бы свое место в ряду прочих, исповедуемый лишь теми, кто этого сам пожелал, и никогда не стал бы терроризировать общество. И поскольку ответственность за этот опасный и односторонний духовный обмен принято возлагать на Александра, можно было бы устранить Александра или оставить ему одни поражения. Если же спуститься вниз по реке истории, следовало бы воспрепятствовать крещению римских императоров. Ренувье мог бы предложить нам интеллектуальную биографию Константина, который в 312 году предпочел бы язычество и веротерпимость, то есть объявил бы гонения на христиан как угрозу принципу терпимости. Или сделать ставку на расцвет неоязычества и воздать должное Юлиану Отступнику, заранее позаботившемуся о том, чтобы избавить нас от Варфоломеевской ночи.
Но вместо этого – или чего-то подобного – Ренувье выбрал сравнительно темный эпизод с узурпацией Авидия Кассия, из-за чего его книга становится трудной для читателя средней культуры или же требует от него мужества и учебника римской истории под рукой. Я вижу несколько объяснений такому выбору.
Первое – довольно курьезное – это эволюция средней культуры. В прошлом веке с его более солидной гуманитарной подготовкой я бы, наверное, не испытал того замешательства, в которое привело меня первое знакомство с «Ухронией». Кроме того, Ренувье приписывает авторство своей рукописи церковнику XVI века, определенно знавшему наизусть всю цепочку преемников Марка Аврелия и считавшему, что это знает каждый. Такая герметичность текста вполне соответствует авторской установке на стилизацию, явственно ощутимой в «Ухронии».
Но есть и кое-что поинтереснее. Выбрать в качестве узлового момента рождение Христа или обращение Константина – значит слишком облегчить себе задачу. А вот выбрать событие не только малоизвестное, но и, что важнее, второстепенное – значит сыграть в проницательного историка и отвести возражения из разряда тех, что я пытался опровергнуть чуть раньше: вытащить на свет причины одновременно более глубокие (в том смысле, что великие люди и эффектные происшествия занимают в книге меньше места, чем масштабные процессы, на которые делают упор современные историки) и более многочисленные (что, в общем, одно и то же; избыток – вот единственная глубина, доступная историческому повествованию). Ренувье описывает цепь событий, каждое из которых само по себе не является решающим, но их последовательность, внезапное сочетание, то, как они соединяются с более широкими течениями, в конце концов и меняют ход истории. Эпизод с Авидием Кассием – не столько причина, сколько, как и у Жоффруа, указатель развилки, тот случайный момент, когда Ренувье решает свернуть с накатанного пути. А если всё-таки хочется назвать его причиной, то он подтверждает распространенную, но на удивление бедно представленную в «Ухронии» мысль о том, что малая причина может привести к большим последствиям.
Эта диспропорция, глубоко драматичная по своей природе, обнажает одну из скрытых прелестей жанра, а именно: способность раскрыть то, что я бы назвал моделью «чистой и совершенной причинности» в том смысле, в каком классические экономисты говорят о чистой и совершенной конкуренции, прекрасно зная, что соединение необходимых для нее предпосылок невозможно в условиях реального рынка. Вязкость, противовесы, нестыковки – всё то, что делает историю непредсказуемой, необъяснимой и оттого увлекательной, – гораздо действеннее противостоят этой модели, нежели мнимые законы или общие тенденции.
Тем не менее эта модель, питая любую ухроническую мечту, вполне способна снабжать желающих захватывающими литературными сюжетами (а большего от нее и не требуется).
«Нос Клеопатры, будь он короче, весь лик земли переменился бы». Помимо примера солецизма[21] для грамматистов, лаконичный гений Паскаля одаривает нас самой захватывающей ухронической аксиомой. Однако эту мысль следует продолжить. Недостаточно сказать, что, когда хорошенький носик кружит голову завоевателю, на кону стоит судьба мира. С этим согласится даже умеренный детерминист, при условии, что он не одержим прибавочной стоимостью или идеологической борьбой. Но, рассуждая чисто теоретически, придется признать, что любой нос мог бы произвести тот же эффект.
Наброски ухронических рассуждений о песчинке, способной всё изменить, с навязчивым постоянством обращаются к физическим недугам, которыми страдали сильные мира сего: камень в почках Кромвеля, подагра Филиппа II, геморрой Наполеона. Однако строгий ухронист счел бы притянутой за уши попытку выстроить иерархию событий, в которой изжога монарха важнее для судьбы сообщества, чем изжога простолюдина. Шаг за шагом описывая плотную сеть отношений причинности, следуя «связям мира», которые Леон Бопп – о нем речь впереди – взялся реконструировать, можно приписать этому несущественному феномену влияние на состояние экономики его времени, его страны и, как следствие, будущих эпох и далеких стран. Достаточно принять за данность, что всё связано (и это логично).
Есть в детективах такой ход: преступник, запутывая след, совершает серию бессмысленных, а потому необъяснимых преступлений, лишь одно из которых служит его замыслу. По этой схеме уже не помню кто выдвинул версию, где ревнивый муж, задумав безнаказанно избавиться от любовника жены (тот действительно погиб в окопе в 1916‐м), развязал массовую бойню, первой жертвой которой пал эрцгерцог, убитый в Сараеве. Ухрония, в принципе, должна быть способна порождать такие закрученные сюжеты.
В данный момент я сижу за столом и печатаю на машинке страницы, которые вы теперь читаете. Смеркается, я щелкаю выключателем, и моя настольная лампа зажигается – причинная связь, замечу вскользь, очевидна. Могло так случиться, что я бы этого не сделал, или сделал на пять минут позже. Вот ничтожно малый сдвиг в ничтожно малой части истории – моей частной истории. И всё же: порядок прошлого оказался бы изменен этими пятью минутами задержки, которые легко объяснить моей ленью, рассеянностью, скупостью – неважно чем. Допустим, условия чистой и совершенной причинности (всё ведь связано) соединяются с незаурядным мастерством, фантазией и тягой к катастрофам: романист способен реконструировать неоспоримую цепь событий, которая от этого безобидного изменения приведет, скажем, к третьей мировой войне.
Я не утверждаю, что подобные шутки приближают нас к пониманию механизмов истории (хотя бы потому, что и сами эти механизмы – миф) или хотя бы дают богатую пищу для сюжетов. Признаю, что они тщетны и слишком умозрительны, чтобы иметь нечто общее с плотной материей нашего повседневного опыта. Но коли уж пустое, так пустое – удивляюсь, что ухронисты на том уровне, которого они достигли, не предаются этому занятию с большей отдачей. Правда, если у Жоффруа
