победы Наполеона зависят от успеха Русской кампании, то Марсель Тири привязывает исход битвы при Ватерлоо к беглому взгляду английского кавалериста, а сам взгляд – к опытам одного из его потомков; сюжет усложняется и меняет направление. И тем не менее, признавая, что изменение одного лишь факта рикошетом ведет к изменению мировой истории и никакой Дживс или Сомс не в силах этому помешать, ухронисты по-прежнему предпочитают носы или болезни сильных мира сего, пренебрегая плебсом. Сражение, данное великим полководцем, представляется им, как и любому историку, да и вообще каждому здравомыслящему человеку, куда более судьбоносным, чем покупка горшка с геранью главным бухгалтером, забывшим, ко всему прочему, перчатки у любовницы. Что здесь – приверженность реализму, желание подражать истории, установив для себя те же границы? Но ведь подобная расчетливость вызывает ровно те же возражения, что и радикальная схема, приведенная мной выше. И мне кажется странным, что в предмете, представляющем собой прежде всего – и не более чем – игру ума, никому не пришло в голову, следуя логике, заставить работать чистую и совершенную причинность, которая так или иначе является условием эксперимента. Не потому ли, что ухронисты, сами того не сознавая, верят, что ведут серьезную игру?..
А теперь посмотрим, что происходит, когда ухронист, определившись с корневой причиной, воображает последствия внесенных им изменений. Пускается ли он из этой точки в свободный полет, куда глаза глядят? Нет, он как раз знает, куда ему надо: в настоящее, желанное или пугающее, которое живет в его воображении; ведь именно для того, чтобы воплотить эту воображаемую картину, он и ломал себе голову – а может, и не особенно – в поисках причины. Из начальной точки в конечную, каким бы ни был порядок следования, всегда ведет линия – прямая, ломаная или пунктирная, иногда обрывающаяся, – и эта линия далеко не всегда оказывается кратчайшим расстоянием между двумя точками (вспомним вопрос Жана Тардьё: каков самый длинный путь от одной точки до другой?)
Вот разрыв линии: в «Паване» Кита Робертса (1968). Англия наших дней живет под властью католической церкви, процветает инквизиция, еретиков азартно жгут на кострах, а папская булла «Петролеум Вето» ограничивает распространение автомобилей с бензиновым двигателем. Всё это результат победы Непобедимой армады в XVI веке, победы, о которой автор намеренно упоминает лишь мимоходом. Чужой мир «Паваны», а также Америка под японским протекторатом в «Человеке в высоком замке», представлены нам как нечто само собой разумеющееся; историческим предпосылкам уделено не больше внимания, чем битве при Бувине в романе о современной Франции.
А вот и пунктир, или, вернее, многоточие: после того как обозначена развилка и мудрец Мардук обрисовал основные вехи пути, проделанного реальной историей, Кайуа лапидарно заключает: «История пошла по другому пути».
Цельная и гармоничная линия – линия, которую выводит решительный Жоффруа, продолжая поражение, превращенное его стараниями в победу, непрерывной чередой побед, как если бы, стоило только устранить преграду, простая логика задала экспоненциальную кривую успехов, чьему взлету ничто больше не в силах помешать. Есть, правда, еще одно поражение, при Сен-Жан-д’ Акре, но оно ничему не противоречит и служит лишь художественному замыслу: эффект контраста, наделяющий жизненной достоверностью линию, слишком безупречную, чтобы казаться убедительной.
И наоборот, нервная и капризная ломаная линия – та, которую строит Ренувье, чтобы его «Ухрония» воссоздала или, по крайней мере, имитировала правдоподобную аритмичность подлинной истории. В отличие от Жоффруа, присваивающего ее привилегии (и прежде всего право ничего не обосновывать, просто заявляя, что «так и было»), Ренувье попадает в ловушку излишних сомнений фальсификатора; он колеблется, мучается совестью, перебирает возражения, которые может спровоцировать его замысел. Он, конечно, пытается уйти от ответственности, подчеркивая педагогическую ценность модели, сами изъяны которой разоблачают когнитивную иллюзию свершившегося факта. Он надеется, что ему удалось «заставить разум на мгновение задуматься о возможностях, которым не суждено было сбыться, чтобы решительно устремиться к мысли о возможностях, всё еще таящихся в мире». Его книга – орудие против предрассудков фатализма, которое пришлось зарядить тем, что нашлось под рукой. Но поскольку он не просто воин, преданный старинному делу борьбы с янсенизмом, но еще и философ, он признаёт свои ошибки. «Простите автору его огрехи», ведь речь идет не столько о трудностях исполнения, сколько, пишет он, «о невозможности, если задуматься о многообразии и спутанности гипотез, осаждающих ухрониста, едва он решился заменить в одной точке подлинной цепи прошлых событий, а значит, и во множестве других, реальное течение истории вымышленным».
«А значит, и во множестве других…» Вот в чем проблема. Ведь траектория ухрониста не может быть линией, кратчайшим путем выводящей к финишу. Она, собственно, представляет собой несчетный ряд точек, и каждая из этих точек свободно излучает целый спектр возможностей. Можно, конечно, заранее облегчить себе задачу, приняв принцип альтернативы, старое доброе бинарное решение, но это иллюзия. «Художественному вымыслу способствует та легкость, с которой логика и нравственность позволяют нам мыслить дихотомически, всякий раз сводя человеческие решения к вопросу – совершать или не совершать определенное действие. На самом же деле, возможные способы поведения множатся и пересекаются самым причудливым образом, прежде чем привести к четкому результату».
Ренувье не просто отмечает случайность этих наслаивающихся выборов и чрезмерное упрощение, которое обесценивает любую ухронию. В отличие от Жоффруа, полагающего, что достаточно исправить один досадный эпизод и вернуться на твердую почву, чтобы дальше всё пошло как прежде, Ренувье понимает, что первое же вмешательство выводит на минное поле истории, где всё поставлено с ног на голову и ничто не имеет причин оставаться таким, каким было.
«Возможная замена вероятного события, единственное преимущество которого в том, что оно произошло, на другое вероятное событие в первую очередь порождает щекотливый вопрос: действительно ли придуманный вектор – тот самый, что с наибольшей вероятностью выступил бы общим следствием самого измененного факта и связанных с ним фактов, а те также должны были претерпеть изменения, и, наконец, фактов, сохраненных нами в качестве заданных обстоятельств и условий?»
Заразность ухронии пугает Ренувье даже больше, чем произвольность его выбора, поскольку она подвергает испытанию на прочность так называемый эффект домино в истории. Научная добросовестность запрещает выводить из одного изменения ограниченный ряд следствий, удобных для достижения желаемого результата. Нужно принимать во внимание бесконечное число сопутствующих изменений, которые мало-помалу способны породить совершенно иную реальность. Логическая оговорка «при прочих равных условиях» оборачивается в «Ухронии» осторожностью, достойной порицания, ведь по мере продвижения в другой всеобщей истории пространство незараженных «прочих равных», «фактов, сохраненных в качестве заданных обстоятельств и условий», неумолимо сокращается.
Ренувье – не безумец и верит в свою книгу: он признаёт, что для выполнения своей демонстрации ухронист вправе переселить в джунгли, куда забрался, часть
