"Как бы высока ни была ценность Пушкина, ее все же незачем считать исключительной. Незачем смотреть на всю предшествующую литературу как на подготовляющую Пушкина, а на всю последующую как на продолжающую его или борющуюся с ним. Этот наивный телеологизм ведет к полному смещению исторического зрения. Вся литература под знаком Пушкина становится бессмысленной, а сам он остается непонятным, "чудом"" (последнее слово у Тынянова в кавычках).
По Тынянову, вообще нет в культуре ничего, что может обладать исключительной, вершинной ценностью, ибо в чем бы для него была гарантия обеспечения этой ценности? Не в чуде же, заключенном в кавычки! И даже логика здесь ему изменяет, потому что, казалось бы, бессмысленным надо было назвать не "наивный телеологизм", как он пишет, а, напротив, развитие национальной литературы, лишенное телеологии, то есть лишенное целей и ценностей, заранее предугаданных в идеальных образцах классического гения.
Эта статья Тынянова, "Мнимый Пушкин", которую я процитировала, написана в двадцать втором году. Вот, проходит ровно полвека, и полвека спустя замечательный современный филолог Сергей Сергеевич Аверинцев в статье, предназначенной для "Литературной энциклопедии", для массового издания, пишет о том, что такие тексты, как творения Данте для итальянцев, Гете — для немцев, Пушкина — для русских, сохраняют ранг Писания с большой буквы — универсального жизненного символа. И мы не удивляемся уже этим словам, попавшим на страницы популярного издания…
Но я обещала сказать и о грустном. Ну вот, действительно вроде бы научились верить в существование немеркнущих ценностей. Но они остаются для нас — это, по-моему, каждый обязан уловить, вместо того, чтобы создавать такую эйфорию, атмосферу благополучия,— остаются для нас по ту сторону нашего текущего опыта. Мы не знаем, как вступить с ними в контакт. Более того, я уже говорила, что эта культурная пoтусторонность н является для нас неосознанным критерием классичности сокровища за семью печатями. При классике, водворенной в красный ,угол, мы заняты своими житейскими заботами, страстями, единственной для нас физической реальностью, а классику, не сшитую по нашей мерке, очевидно, оставляем в покое. И особенно грустно, когда это почитается естественным.
Вот один пример.
В приобретшей популярность, по-моему, большую, она даже на черном рынке пользуется спросом, книжке Игоря Семеновича Кона "Социология личности" читаю:
"Объем актуальной культуры всегда изменялся, новые знания, понятия и образы всегда вытесняли какую-то часть старых, делая их достоянием музеев и эрудитов. Сейчас этот процесс идет быстрее, чем раньше, но ничего трагического в этом нет. При всем почтении к истории человеческое общество нельзя превращать в музей, да это и невозможно. Наивно думать, что жизнь меняется, а самосознание будет оставаться прежним". И дальше идут слова, по-моему, просто ужасные. Вот, слушайте: "Классика сохраняет свое значение постольку, поскольку выраженные в ней идеи соответствуют в какой-то степени жизненной реальности современного человека".
Пушкин еще полтораста лет назад приметил слабоумное изумление перед своим веком. Но поразительно здесь — самое представление, согласно которому не человек должен соответствовать чему-то, что он избрал себе универсальным жизненным символом, вехой, ориентиром, а вот эти символы, вехи, ориентиры должны соответствовать нам. А если не соответствуете, то отправляйтесь в музей, и баста!
Это очень распространенная точка зрения, только она как бы между строк проскальзывает. О ней не говорят, ею думают.
Вот Кон приводит пример из Пушкина. "Кастальский ключ волною вдохновенья в степи мирской изгнанника поит". И говорит: "А что такое кастальский ключ? Теперь человек интеллигентный, если он не специалист-филолог, не может уже этого знать, и не беда, если он посмотрит в мифологический словарь. Стоит ли ужасаться по этому поводу?"
Ну, по этому поводу, конечно, не стоит ужасаться, потому что мы можем даже не заглядывать в мифологический словарь. В нынешних комментариях все объясняется— и кто такие парки, и кто такие музы, и что за "энциклопедии скептический причет", и какой-такой с древа сорвался предатель-ученик, и кого он предал — все объясняется. И вообще без комментариев читатель-нефилолог поймет, что ключ, поящий волной вдохновенья, — утешенье искусства, творчества. Но дело в другом. Дело в том, сумеет ли современный читатель этого стихотворения пережить вместе с Пушкиным момент трагического сомнения в ценности жизни, здесь выраженного, вы помните: "Последний ключ, холодный ключ забвенья, он слаще всех жар сердца утолит". Выраженного именно в этой форме высшего благородства, сдержанности… Или же он, в лучшем случае, привыкнув к современному бряцанию, будет равнодушен к чувству, облаченному в столь идеально уравновешенную форму, это в лучшем случае. А в худшем — вообще, об-ратясь к себе, в своем душевном арсенале не найдет места для такого чувства, не найдет вообще места ничему углубленному. Вот такой вопрос Кон не ставит, потому что жизненная реальность современного человека для него высшая суть, чего в ней не найдется, то излишнее и отжитое.
Ну вообще классическое предполагает соотнесениость с понятием вечного, а не только прошлого. И… Это надо и твердо, и честно, и открыто об этом сказать. Потому что… вечное — это не прошлое, которое дожило до сегодняшнего дня и отчасти не устарело, это действительно неизменные идеалы человеческой души и противоречия человеческого существования. Вы сами понимаете, сколько "Антигону" ни толкуй как выражение отношений в греческом полисе, толкования эти будут очень умными, но, слава Богу, даже ребенку, расскажи мы ему историю Антигоны, будет понятно, почему она героиня. И это и есть вечное.
Так вот, классическая установка — это переживать вечные темы, памятуя об их вечности и поэтому умеряя непосредственность особым тактом и благородством тональности, и вместе с тем переживать их так, как будто они родились сегодня, вместе с тобой, то есть не отвлеченно, не сентенциозно. Ну и здесь, конечно, имя Пушкина — в первую очередь, но вся классическая литература и культура (и об этом даже как-то стыдно напоминать, но здесь почему-то мало об этом говорили), будь то непричесанный по сравнению с уравновешенной классикой Достоевский, тяжело ступающий Толстой или житейский Чехов, всегда сохраняли эту нравственно-эстетическую меру благообразия, не уклоняясь ни к наготе, ни к маскараду, ни к развязности, ни к чопорности, ни к беспамятной злобе дня, ни к нарочитому переселению в день минувший. Если мы утратим эту меру, мы утратим не культурный багаж, не что-то упадет по дороге, а утратим — душу. Это, казалось бы, само собой понятно. Но между тем идут какие-то веяния современные вразрез с этой истиной, за которую, кажется, все готовы ратовать — на словах. И я хочу сказать, что идут они не от какого-то заговора или спайки какой-то,
