были преданы земле, и делалось это явно умышленно. Власти опасались привлекать внимание общественности к такого рода деталям, поскольку паломничество многих тысяч зевак потенциально грозило кладбищенским вандализмом. Лишь по случайным отрывочным фразам вроде тех, что произносили в своих заявлениях Элси Хелгелейн и адвокат Уорден, мы можем получить представление о месте и времени захоронения жертв «чёрной вдовы» — благодаря таким оговоркам мы знаем, что Белль Ганес [или обезглавленный труп, ей приписанный] покоится в земле рядом с телами её жертв.
Более того, по прошествии некоторого времени власти округа Ла-Порт догадались, что интерес публики к трагедии на ферме Ганес способен неплохо пополнять местный бюджет, и тогда на кладбище «Форест-хилл» был открыт небольшой мемориал в память о жертвах мрачной вдовы. Ирония судьбы заключается в том, что мемориал этот в некотором роде поставлен и самой убийце, поскольку могила её, насколько нам известно сейчас, находится рядом с могилами убитых ею людей.
Через 3 недели — 12 июля — коронер Мэк получил официальное заявление от доктора Уолтера Хейнса о результатах его судебно-химической экспертизы останков Эндрю Хелгелейна и Дженни Олсен. Эксперт уложился в отведённые ему 2 месяца и переслал коронеру акты, содержавшие выводы вполне ожидаемые. В печени обеих жертв «чёрной вдовы» доктор Хейнс обнаружил сверхдозы стрихнина, превышавшие предельно допустимые в десятки раз [в 55 для Хелгелейна и 90 — для Дженни]. По-видимому, обе жертвы получили примерно одинаковое количество яда, но ввиду того, что вес тела мужчины был значительно выше веса тела девочки, концентрация оказалась заметно ниже.
Выше отмечалось, что среди сватавшихся к Белль Ганес мужчин попадались люди крепкие, сильные, из категории тех, кого с полным правом можно назвать «тёртыми калачами». Казалось невероятным, чтобы всех их можно было убить без сучка без задоринки лишь внезапным ударом или грубым наскоком из засады — эффективность убийцы явно базировалась на каком-то ловком приёме, если угодно — фокусе, позволявшем гарантированно нейтрализовать противника гораздо большей массы и физической силы. Самое очевидное из разряда таких вот ловких приёмов — это использование яда либо мощного одурманивающего средства, делавшего человека беззащитным.
Экспертиза Хейнса прекрасно подтвердила это предположение. Стрихнин — мощный и очень эффективный алкалоид — относился к числу самых опасных ядов, известных в то время. В принципе, таковым он считается и сейчас. Тогдашняя судебная медицина классифицировала его как «яд судорожного действия», поскольку процесс умирания пострадавшего сопровождался страшными, прямо-таки невероятными судорогами, которые накатывали волнами с интервалом в 10–15 минут. Обычно человек умирал во время 4-го или 5-го судорожного приступа — происходило это из-за истощения нервной системы и паралича дыхательного центра — но при получении сверхдозы [как в рассматриваемом случае] смерть наступала уже во время первой волны судорог.
Стрихнин, однако, имел важное свойство, влиявшее на возможность его использования для тайного отравления. Дело заключалось в том, что это был очень горький препарат — он прекрасно растворялся в воде и алкоголе, но выпить его, не заметив, было довольно сложно. Белль Ганес несомненно нуждалась в том, чтобы убедительно объяснить горечь предлагаемого мужчинам напитка. И у неё явно имелась прекрасная легенда на этот случай. Уолтер Хейнс в сопроводительной записке позволил себе порассуждать на сей счёт. В частности, он предположил, что отравительница неким образом могла убедить жертву принять хинин — очень горькое лекарственное средство, использовавшееся в те времена при лечении и профилактике широкого круга заболеваний. В таком случае горечь хинина «забивала» крайне неприятный вкус яда, который подавался следом. Могли использоваться и иные схемы, предусматривавшие, например, предварительное опаивание дешёвым «сивушным» алкоголем, притуплявшим вкусовое восприятие — когда же жертва понимала, что выпила «что-то не то», становилось уже поздно.
Через 2 дня — 14 июля — коронер Чарльз Мэк заявил представителям прессы, что считает свои обязанности в рамках расследования преступлений на ферме Белль Ганес полностью исполненными. Теперь, после получения результатов судебно-химических экспертиз от доктора Уолтера Хейнса, картина случившегося в значительной степени проясняется [хотя и не полностью!], и наличие умысла в преступных действиях владелицы фермы ныне не может оспариваться.
В тот же самый день довольно интересное заявление для прессы сделал помощник шерифа Анстисс. Поскольку служба шерифа настойчиво продолжала искать людей, ставших жертвами «чёрной вдовы», вопросы, связанные с идентификацией останков, относились к числу приоритетных. Причём приоритетных для всех — как для окружного шерифа, направлявшего расследование, так и обывателей, напряжённо следивших за его ходом со стороны. Помощник шерифа рассказал об этой невидимой посторонним лицам работе и тех результатах — довольно неожиданных, надо признать! — что она приносит.
Так, например, служба шерифа располагала заявлением некоего Мартина Гурхольта, в котором тот сообщал о том, что его родной брат Генри Гурхольт (Henry Gurholt) в июле 1907 года работал на ферме Белль Ганес. Генри написал Мартину несколько писем, в которых весьма лестно отзывался о человеческих качествах своей работодательницы, и обмолвился о намерении сделать ей предложение. Генри имел кое-какие накопления, величина которых по оценке брата могла достигать 1,5 тыс.$, поэтому он вполне мог показаться Белль Ганес неплохой целью. Мартин почти 10 месяцев не получал от Генри писем, и когда в мае 1908 года газеты широко разнесли весть об исчезновении людей на ферме Белль Ганес, он не на шутку встревожился. Мартин вступил в контакт со службой шерифа округа Ла-Порт, и Генри Гурхольт был включён в список возможных жертв «чёрной вдовы».
Однако в начале июля Генри Гурхольт дал о себе знать. Оказалось, что он жив и здоров, его отношения с Белль Ганес расстроились из-за её непомерной требовательности, и Генри, получив расчёт в начале сентября минувшего года, уехал из Индианы. Тогда ссора с владелицей фермы его сильно расстроила, однако благодаря такому стечению обстоятельств он остался жив и здоров. Генри из газет знал о событиях на ферме, но не думал, что кто-то беспокоится о его судьбе, поэтому даже и не думал заявлять о себе. Лишь написав письмо Мартину в июне 1908 года, он узнал, что его считают убитым, после чего немедленно дал телеграмму в адрес службы шерифа Ла-Порта. Его личность была подтверждена, и теперь он из списка возможных жертв Белль Ганес был исключён.
В чём-то похожая история приключилась с другим человеком — евреем по фамилии Ютцлер (Youtsler), жителем Нью-Йорка. Его родственники сообщили шерифу Смутцеру о том, что Ютцлер осенью 1907 года вступил в переписку с Белль Ганес и отправился делать ей предложение. Обратно в Нью-Йорк он не вернулся, и о его местонахождении ничего не было известно. Ютцлер считался ещё одной потенциальной жертвой «чёрной вдовы», однако в начале июня 1908 года он связался со службой шерифа округа Ла-Порт и сообщил, что с ним всё в порядке.
Выяснилось, что Ютцлер действительно приезжал на ферму Белль Ганес,
