Товарищи, я прошу вести себя корректно, мы договарнвались об этом! Не разжигайте, пожалуйста, страсти!!! Я к вам обращаюсь!.. (Шум.)
В. К о ж и н о в. Ну, все очень засиделись, даже если у меня не истек срок, я на этом заканчиваю. (Аплодисменты.)
Е. С и д о р о в. Вячеслав Куприянов.
В. К у п р и я н о в. Председатель просил меня говорить афоризмами, потому что он мне дал только пять минут, но поскольку афоризмами здесь говорил уже Евтушенко (я буду очень рад, если это у меня получится), я буду говорить так же, как и большинство выступающих, то есть сумбурно.
Прежде всего я хочу откликнуться на одну реплику касательно Гумилева, который, так сказать, "выскочил" из тома поэзии начала века, к которому я писал комментарий. Это, конечно, пробел в русской поэзии, но пробел не по нашей вине, а по вине той самой логики и риторики, о которой я некоторое время буду говорить. Гумилев дошел до стадии верстки, дальше он не пошел. Логика тех людей, которые определили его дальнейшее движение, сводилась примерно к такому афоризму, что он и так уже один раз расстрелян, значит, хватит. Но тем не менее потом было сказано в оправдание, уже когда вышел том, что его никто не хотел снимать, просто хотели его сократить.
Это, значит, к тому… Теперь что касается вообще классики. Классика — видимо, это… Тут было много разных определений, я буду исходить из более узкого: это есть фонд основополагающих текстов художественных, соотнесенных с ключевыми, например, с религиозными текстами и текстами, касающимися предварительного наследия,— мифологическими и фольклорными текстами.
И классика фрагментарно входит в обязательные общеобразовательные тексты, то есть школьные. Она является одним из основных фрагментов общего национального языка, а также она является, скажем, атрибутом нации в межнациональном культурном общении.
Что является вообще критерием классики, самым таким высшим, может быть, довольно скучным, но тем не менее самым точным? Классик становится тогда, когда сила его слова становится силой грамматического примера. Все развитие русской классики шло таким образом, что оно образовало грамматическое учение. Скажем, Ломоносов взял свою норму для своего времени. Как бы ни был противоречив Николай Иваиович Греч, он сделал это для своего времени, учтя традиции русского просвещения, а затем Буслаев канонизировал, действительно, русский язык в его сущностном воплощении. И если мы будем говорить дальше о развитии грамматических учений и о влиянии его на развитие литературы, то мы получим русскую грамматику пятидесятых годов, уже нашего времени, которая ориентированна на прочтение текстов газет, слушание радио и просмотр телевидения, тогда как все предыдущие грамматики прежде всего были ориентированы, надо смотреть систему примеров, скажем, в частности, у Буслаева, это… они были прежде всего ориентированы на саму классику и на интерпретацию ключевых текстов, которые бытовали в то время.
Если сравнить, скажем, наше время и время прошлое, то мы можем увидеть, что вот эта закрепленная грамматическая традиция, она начала в свое время развитие где-то в начале века, и прежде всего это было литературное движение футуризма. Если здесь поминали Маяковского, что бы было с председателем Сидоровым, если бы Маяковский был в зале, то, я думаю, конечно, страсти бы вряд ли утихли, потому что это были люди совершенно иной системы поведения, и работа их касалась прежде всего не создания литературного языка, а создания того языка массовей коммуникации, на котором мы сейчас говорим и благодаря которому мы очень часто друг друга не понимаем. Потому что… (Аплодисменты.) Дело в том, что примерно с десятых годов, даже с двадцатых годов нашего столетия вместе с забвением некоторых грамматических традиций была утрачена классическая русская поэтика, основанием которой было прежде всего не умение формально слагать тексты, а прежде всего их этическая ориентация, как было со времен поэтики Прокоповича.
Затем исчезло самое основное — это исчезло риторическое начало. То есть не в том смысле, как мы понимаем сейчас риторику как срез определенного рода фраз, как умение доказывать свою речь. Дело в том, что, естественно, когда мы, читаем классиков, то мы все время видим определенное развитие сюжета и вместе с тем доказательства даже тех самых невероятных проступков, которые герои у классиков совершают.
Что касается литературы нашего времени, связанной с массовой коммуникацией, то здесь есть очень много отличий от классики, в частности, те, что если классик, в развитии пользуясь определенными приемами риторики и мышления вообще, развивал определенные семантические. ряды и порождал мысль, исходя из предыдущей мысли, то сюжет современного писателя очень часто основывается на интерпретации фактов, то есть он складывается как бы сам по себе. Таким образом, складывается не та культурная традиция, которая была прежде, а традиция, которая заранее обречена на забвение. Скажем, как бы велико ни было строительство КамАЗа и как бы более грандиозным ни было строительство БАМа, поэма о КамАЗе, то есть поэма о БАМе, не будет грандиознее поэмы о КамАЗе. В принципе она будет написана по одним и тем же критериям, которые будут заранее угаданы.
Теперь, если мы будем говорить о той простой вещи, насколько классик оседает в грамматике, насколько он влияет на обучение каждого из нас с самых малых лет, то мы можем в общем-то согласиться, в частности, с Куняевым, что вряд ли многое из процитированного им из стихов Багрицкого… Ни в коем случае не может быть так приведено, как пример чисто грамматический для обучения детей. Точно так же трудно нам будет обращаться с Маяковским, хотя Маяковский канонизирован.
Вот тут очень любопытная вещь. Если раньше существовала литература и литературная критика, и литературная критика, в частности филологическая, каким-то образом образовывала общественное мнение, то сейчас общественное мнение образуется совсем другими каналами в массовой коммуникации.
То есть многие люди у нас назначены классиками не благодаря анализу, а благодаря мемуарам. Вот то, что сделано, скажем, вот, у Куняева о Багрицком! Это один из примеров того, как писатель утвержден классиком при помощи мемуаров. Вот таких классиков у нас в настоящее время найдется много.
Вторая сторона вот этого процесса — когда классики создаются не мемуарами, а поскольку они живущие, они создаются критиками, но не при помощи литературной, филологической критики, а при помощи рекламных движений.
Здесь было выкрикнуто о том, что вот… да нет, просто было сказано Эфросом о том, что замечательные поэты, Евтушенко и Вознесенский, они очень страдали от критики, но тем не менее они, в общем-то, остаются и прочее… Если прочитать критику,
