из Джармуша, когда в ключевой сцене неясно, все ли ее участники живы, или кому-то это уже кажется. Даже из «Чистилища» Александра Невзорова есть цитата в виде титра, про который понятно, что все будут обсуждать его отдельно от фильма. Есть левиафановская водка из горла. Есть Солженицын со Спиридоном из «Круга первого» — когда героиня-коммунистка объясняет старику отцу (прекрасная роль Сергея Эрлиша) про временные трудности, тот почти дословно по Солженицыну отвечает, что скорей бы Кеннеди на нас атомную бомбу сбросил — тогда бы и временные трудности все разом закончились. Есть и штамп из постсоветских сериалов — обязательный положительный чекист (уравновешенный, впрочем, нетипичной для современного русского кино институциональной омерзительностью КГБ как такового). Автомобили, прически, шляпы, оружие и даже соотношение сторон в черно-белом кадре — нуар, но есть даже сцена на крыше из перестроечного «Плюмбума», и ты откроешь рот, чтобы сказать «Перебор», а Кончаловский тебя опережает, и рот остается открытым уже в хорошем с точки зрения киносмотрения смысле — от удивления, от ужаса, от волнения. Саму формальную причину новочеркасского кризиса (подорожало молоко и мясо, а зарплаты рабочих, наоборот, понизили) зрителю рассказывают на первой минуте фильма в постельной сцене — наверное, чтобы напугать прямолинейностью, но, с учетом дальнейшего сюжета, это не более чем добрая шутка.
Та категория дуболомов-гиков, которая коллекционирует киноляпы, тоже будет вознаграждена — на новочеркасском соборе золотые кресты (в реальности тогда он был ремонтной базой для сельхозтехники), секретарь обкома Басов, страдая от жары, говорит «Бангладеш» за десять лет до появления такой страны, а в ванной в советской квартире — нетипичная для 1962 года полиэтиленовая прозрачная шторка, и зритель-маньяк запомнит эту шторку, а к концу картины вычеркнет ее из списка, потому что прозрачный полиэтилен — это саван безымянных новочеркасских похорон, сильный и страшный (и, кажется, исторически достоверный) образ.
За что Кончаловского-историографа стоит отдельно поблагодарить — он вообще никак не спекулирует на том, что в новочеркасской войне с обеих сторон участвовали плюс-минус одинаковые советские люди. Советская власть здесь — такая действительно нуарная инфернальная сила, абсолютные нелюди, противостоящие людям, без вот этого вот «это наша история» и «мы все виноваты» или «народ с собой такое сделал». И чтобы не было сомнений, что перед нами не какой-то разовый эксцесс в вообще положительной советской истории, отец героини переодевается в казачью форму с Георгиевскими крестами, ставит на стол икону Казанской Божией Матери (героиня смеется — давно ли ты молиться начал; ближе к финалу, запершись в горкомовском туалете, станет молиться и она; и такое совсем «для своих» — икону дед хранил завернутой в газету «Часовой») и читает вслух запредельно кошмарные письма родственников времен расказачивания, комментируя их — «На Дону Бога нет».
Невероятное, сильнейшее кино, и при этом — в общем, прорывное, солженицынской мощи историко-политическое высказывание. Эпизод геноцида, эпизод убийства народа, переосмысленный с уникальной по нашим временам бескомпромиссностью, когда советским палачам нет вообще никакого снисхождения вне зависимости от того, кто перед нами — член политбюро или дворник, затирающий кровь на асфальте. Кровь, конечно, на жаре сразу въелась в дорожное покрытие, площадь пришлось асфальтировать заново; они думали, что можно положить новый асфальт, и память через него не прорастет. Тоже ведь совсем штамп, но штамп в прямом значении слова — так советскую власть в нашем кино еще никто не припечатывал.
«Заступники» Владимира Котта (2020)
Американский («американский», советского происхождения) политолог Дмитрий Саймс последние полтора года ведет на Первом канале ток-шоу «Большая игра». Сейчас Первый канал начинает показывать остросюжетный сериал про маму своего ведущего Саймса, но новость даже не в этом. Экранизированы мемуары Дины Каминской, диссидентская классика, история превращения советского адвоката в антисоветского правозащитника. Первые недели всероссийской самоизоляции, когда народ, скорее всего, будет проводить у телевизоров несопоставимо больше времени, чем в мирные дни, пройдут под аккомпанемент самых радикальных антисистемных речей. «Не хочу я заводить детей в этой стране», — сразу после программы «Время» воскликнет — нет, не Алена Водонаева, а положительный герой сериала «Заступники» на Первом канале, и это еще самое мягкое из того, что они там говорят. Российский зритель увидит даже полуголых гомосексуалов, застуканных в постели — тоже, конечно, вполне положительных. Каминская защищала в советских судах Владимира Буковского, Юрия Галанскова, Ларису Богораз, даже Мустафу Джемилева. Ее какое-то время терпели, потом выдавили из профессии, потом и из страны. Она уехала в США, где и написала «Записки адвоката», идущие теперь в виде сериала на Первом канале. Понятно, что это очень антисоветская книга, и понятно, что ее экранизация должна быть полностью перпендикулярна неосоветской эстетике путинского телевидения и России вообще.
Культурная апроприация в ее современном российском изводе — явление неизученное, но удивительное. Чтобы понять, о чем речь, посмотрите хотя бы сюжет из программы Дмитрия Киселева на смерть Эдуарда Лимонова — государство, много лет воевавшее с Лимоновым и его сторонниками, теперь ставит его в «пример раскрепощенного и свободного от конъюнктуры сознания» и восхищается тем, что «свои идеи и убеждения он отстаивал не только на бумаге, но и шел за них в тюрьму, на баррикады и под пули». Любой враг этого государства при необходимости может оказаться государственной собственностью, с врагами советской власти все еще проще — даже вписанное в (уже принятые и вступившие в силу, как проболталась Элла Памфилова) конституционные поправки правопреемство РФ по отношению к СССР не мешает официальной российской культуре распоряжаться антисоветским наследием по своему усмотрению. На уровне политической риторики у нас все официальные лица — прямые наследники советской власти и почти открытые сталинисты, но сделайте шаг в сторону масскульта, и такой антисоветчины вы не найдете даже в архивах радио «Свобода». Даже там, где это совсем не обязательно, работающие по российскому госзаказу кинематографисты достают из кармана антисоветскую фигу — например, в знаменитом «Движении вверх» капитан советской баскетбольной сборной литовец Паулаускас был выведен антисоветчиком и русофобом, готовившим побег из СССР (реальный Паулаускас, кажется, до сих пор ездит в Калининградскую область тренировать русских детей, потому что любит Россию). Можно предположить, что, бескомпромиссно сводя счеты с советским прошлым, российская официальная культура компенсирует невозможность откровенного разговора о современных порядках. Как советские умеренные нонконформисты уровня Булата Окуджавы и Василия Аксенова, намекая на диссидентов-антисоветчиков, воспевали «пламенных революционеров» в одноименной книжной серии и боролись с царизмом, имея в виду, как Эльдар Рязанов, что тайный советник Мерзляев служит не в охранном отделении, а в КГБ — так и теперь мастера народного кино обличают чекистов, цензоров и партноменклатурщиков, имея в виду совсем не советскую историю. А если учесть, что временная дистанция гораздо короче, чем у шестидесятников с XIX веком, а наследование гораздо более бесспорное, то каждый омерзительный чекист в историческом сериале — это прежде всего ответ положительному чекисту в условных «Спящих».
Впрочем, с отвратительными советскими чекистами в современном кино не все так просто, и именно первоканальная фильмография на эту тему позволяет даже делать какие-то выводы. Стандартный советский чекист на Первом канале («Высоцкий. Спасибо, что живой», «Однажды в Ростове», «Крик совы», цикл про майора Черкасова и т.п.) — не вполне негодяй, то есть он, конечно, может и жизнь кому-нибудь поломать, и закону следует в последнюю очередь, и циник, и обманщик, но всегда, прямо всегда-всегда, оказывается прав и любую проблему романтического положительного героя, даже причиняя ему боль и неприятности, решает быстро,
