Со своей догадкой я 15 лет назад обратился к ветерану «Радио “Свобода”», режиссеру по первой профессии Анатолию Васильевичу Скаковскому. Как, говорю, настоящая фамилия Горчакова?
Скаковский быстро ответил: «Так он же… Как его?..»
Я замер, боясь спугнуть старика.
«У него такая простая фамилия. На мою похожа».
Я мягко подсказал: «Соколовский?»
«Да! Да! – вскричал Скаковский. – Соколовский! Ну конечно, Соколовский».
Окончательно этот пазл сойдется, когда мы положим рядом две фотографии – эмигрантскую и довоенную. Да вот беда: у меня пока что нет ни той, ни другой. Пока нет.
Когда я закончил свое сообщение на конференции в Бохуме, присутствующий в зале Габриэль Суперфин поинтересовался: знаком ли я с архивом Горчакова, некоторое время назад переданным в Бахметевский архив Колумбийского университета? В апреле 2015 г. мне удалось поработать там с горчаковскими бумагами [655].
Творческая биография Горчакова (Соколовского) потребует дальнейшей разработки, но основные уточнения и дополнения к уже изложенному можно на основании нью-йоркских бумаг дать уже сейчас.
В анкете, заполненной на машинке при приеме на работу в American Committee for Liberation (Американский Комитет за освобождение [народов России]) 30 сентября 1958 г., Николай Александрович (так он называет в документе свое отчество) Горчаков отмечает: родился в Санкт-Петербурге 15 июня 1901 г. (день 2 июня, указываемый Батшевым, можно, таким образом, счесть той же датой по старому стилю). Среди других использованных фамилий в анкете отмечена одна: Сокотовский (явная опечатка, следует читать: Соколовский). Учился в Николаевском кадетском корпусе в Санкт-Петербурге (1911–1917), курса не закончил «из-за начавшейся революции». Затем – в Государственном институте театрального искусства (город не указан, 1924–1928), получил диплом режиссера.
Послужного списка советского периода в бумагах Горчакова нет, сам он указывает, что в конце 1930-х гг. работал в редакции журнала «Крокодил».
После гастрольной поездки с одним из московских театров в Баку увлекся фольклорными темами Востока и Азии, что получило свое отражение в послевоенном творчестве Горчакова.
Призван в армию в июле 1941 г. (8-я Краснопресненская дивизия Москвы). Попал в плен 30 октября 1941 года.
С марта 1943 г. был интернирован в Вене, после войны до июля 1950 г. последовательно находился в лагерях для перемещенных лиц в Мюнхене, Фюссене, Шляйсхайме. С 1950 г. до своей кончины проживал в Мюнхене.
В эмиграции был женат на беженке из Риги Клавдии Кулеминой, с которой к середине 50-х гг. разошелся (она уехала в Венесуэлу). Сына, родившегося в этом браке, часто вспоминал в дневниках и письмах, но в обнаруженных официальных документах не указывал.
Илл. 1. Николай Горчаков
(Forschungsstelle Osteuropa Bremen. FSO 01–030.011).
С конца 1940-х гг. до начала 1970-х гг. руководил собственной частной учебной студией актерского мастерства в Мюнхене, читал многочисленные лекции («Внутренний монолог», «Внутреннее оправдание», «Действие», «Предложенные обстоятельства», «Публичное одиночество», «Сверхзадача», «Свобода мускулов» и др.), выступал с лекциями по истории кино. Углубляя свои преподавательские познания, постоянно читал книги и журналы на психологические темы.
В мюнхенский период Горчаков написал (и частично поставил) ряд пьес, машинописные тексты которых отложились в его архиве: «Веронские комедианты», «Гаспарино: Комедия масок в пяти сценах», «Паганини».
Довоенное увлечение восточными темами привело Горчакова к переделкам известных легенд о Ходже Насреддине и созданию книги полусказочных притч с собственным героем, сатирическим носителем народной мудрости (машинопись «Три тысячи и три шутки веселого моллы Гасана»), перевод которой на немецкий язык, насколько мне известно, в Германии так и не вышел.
В соавторстве с Н. Мейером написал либретто балета «Похищение Музы».
Закончил киносценарии: «Сервантес», «Таинственная профессия», разрабатывал сценарии сатирических кинокомедий «Шильдбюргеры» и «Таинственная профессия господина Корнера».
В архиве Горчакова хранятся частично опубликованные рассказы «В тени руин», «Денди из “Золотого льва”», «Изуродованное поколение», «Неземной дар», «Одиночество», «Освободите место женщине!», «Пролог», «Разговор в ветреную погоду», «Разговор в доме на Вассербургер-штрассе», «Разговор о будущем», «Роковая генеалогия», «Серенада Дриго», «Старик под деревом», «Страх», «Тайна [доктора] Алексиса Андронаки», «Тайна доярки», «Тиранка», «Четвертый пес», памфлеты «Добро и зло богатства: Pro et contra plutos», «Закат нашей цивилизации», «Корова в свободном мире».
По договору с издательством Колумбийского университета (Нью-Йорк) работал над книгой «История советского театра» (1957; в 1956 г. – русское издание). Исследование вышло в значительно сокращенном виде (400 страниц из 900 с лишним).
Собирал свидетельства и документы для обличительной «Красной книги» о Сталине, составил документально-публицистическую книгу «Трагедия инакомыслия» (свыше 500 машинописных страниц).
К многочисленным горчаковским псевдонимам, упомянутым в данной заметке, нью-йоркский архив добавляет и некоторые другие: Елена Бар, Иван Семенович Петров, Николай Александров, N. Staggerbush, Предзнаменский.
С 1959 г. Николай Горчаков состоял в штате, затем фрилансером на «Радио “Освобождение (Свобода)”» – диктором программ и переводчиком новостей.
Скончался он не ранее 1985 г.
Русские эмигранты о псевдонимах
Публикация и вступительная статья Олега Коростелева
Кстати, все ль у нас раскрыты
Псевдонимы в эмиграции? [656]
З. Н. Гиппиус
В печати русского зарубежья тема псевдонимов обсуждалась неоднократно, причем разброс мнений был чрезвычайно широк: от предложений вообще отказаться от псевдонимов до требований свято соблюдать право каждого автора подписываться как ему угодно.
Преобладало, впрочем, зубоскальство над незадачливыми провинциальными репортерами, не соразмерявшими чрезмерно громкие псевдонимы с мелкотемьем своих писаний. С тем же сарказмом писали в эмиграции и о пролетарских авторах, кинувшихся в другую крайность и бравших принижающие псевдонимы (можно бы сказать «прибедняющиеся», да звучит двусмысленно, хотя в обоих смыслах верно).
Обсуждались также причины, по которым авторы брали псевдоним. А. Ренников и А. Яблоновский видели в вычурных псевдонимах только людское тщеславие и недостаток вкуса. В. Ф. Ходасевич подвел под это целую историко-литературную базу [657].
Тэффи со свойственным ей юмором объясняла выбор собственного псевдонима чистой случайностью, да и в псевдонимах других авторов не усматривала большого исторического и философского значения [658].
Вадим Белов (совсем как Бубеннов вкупе с Шолоховым четверть века спустя [659]) был недоволен самим фактом, что в «эпоху, когда все борются с одним общим врагом», люди подписываются не своим именем, а скрываются за псевдонимами [660].
По ходу дела решались и конкретные задачи, как при попытке дискредитировать «полковника Шумского», который был и не генерального штаба, и не полковником, и даже не Шумским [661]. Это, впрочем, действия не возымело, и «полковник Шумский» продолжал печататься в «Последних новостях» и выступать с докладами.
Партийные клички большевистских чиновников проходили в эмигрантской печати отдельной большой темой.
Большевики впрямь настолько переусердствовали с партийными псевдонимами, что это стало притчей во языцех. Роман Гуль и десятилетия спустя всех их чохом именовал не иначе как псевдонимами, управляющими страной и стремящимися к управлению миром [662].
А. Яблоновский один из своих фельетонов начал так:
Все советские люди меняют свои фамилии на псевдонимы.
Это правило.
Исключение составляет только советский адвокат Членов, который один из всех доволен своей фамилией [663].
Д. В. Философов как один из наиболее «непримиримых» выступал в печати на эту тему многократно. Однако и Философов ничего не мог сказать против самого факта использования партийных псевдонимов, неудовольствие его вызвало лишь то, что в качестве псевдонима использовались имена известных людей [664].
Впрочем, А. Яблоновский уверял, что в СССР разрешается присваивать без изменений любые фамилии, кроме белогвардейских [665].
Журналистская этика требовала соблюдения тайны псевдонима, даже если сам автор не особо скрывал свое истинное лицо. Целый ряд коллизий и публикаций в эмигрантской печати был связан именно с этим.
Рецензируя очередной номер «Современных записок», один из редакторов «Верст» Д. П. Святополк-Мирский заметил, что напечатанная в этом номере журнала статья Г. П. Федотова «Революция идет» «является только вариацией на темы его же статей, печатавшихся (под псевдонимом Е. Богданов) в “Верстах”» [666].
