Учить вас, дураков, некому! Станет Матвей Николаевич дураковскую пищу есть? Подавай колбасу!
«Поддувала» подал копченую колбасу и белый хлеб.
– То-то!
«Поддувала», подбирая с пола куски черного хлеба, только улыбнулся в мою сторону. «Забавники, мол!»
А кругом сидят голодные люди.
– Ты чего ж ему, – спрашиваю потом «поддувалу», – баланду подаешь, чтобы плевал, да хлеб, чтоб по полу валял! Знаешь, что он при деньгах кочевряжится и, кроме своего, ничего не ест. И подавал бы ему сразу колбасу с белым хлебом.
– Нешто можно? – даже испугался «поддувала». – Не приведи господи. «Ты это что же? – сейчас спросит. – Кто я такой есть? Арестант я иль уж нет?» – «Арестант, мол». – «А если я арестант, почему ж ты мне арестантской пищи не подаешь? А? Может, я не погнушаюсь, есть буду? Почему ты, такой-сякой, знать можешь, что Матвей Николаевич, человек сильный, на уме содержит? Колбасу подавать, такой-сякой! Мое добро не беречь, – может, я казенным пропитаюсь, а ты мое добро травить хочешь!» И пойдет! На целый час волынку затрет! Ну и подаешь ему пайку с баландой. Для порядка. Ему ведь что – ему только чтоб власть свою показать! Порядок известный! Выиграл!
А то в другой раз послали как-то одного «игрока» в тайгу на работу. Отвертеться никак не удалось. Так он на товарище-«жигане» с полверсты верхом поехал. Нанял и поехал.
– У меня, – говорит, – ноги болят.
«Жиганы»
Беда, однако, когда такой «игрок» продуется вконец и превратится в «жигана». «Жиганом» на каторге вообще называется всякий бедный, ничего не имеющий человек, но, в частности, этим именем зовут проигравшихся в пух и прах «игроков».
Вот когда каторга «наверстает свое». И нет тогда меры, нет конца издевательствам над человеком, лишившимся всех своих друзей, поклонников, защитников, прихлебателей и покорнейших слуг. Каторга не знает пощады и не имеет жалости.
Когда «жиган» продул уж все – деньги, одежду, свой труд за год вперед, пайку хлеба за несколько месяцев вперед, – с ним играют или на место на нарах, или на баланду. Ни то ни другое не нужно ровно никому – играют просто для унижения.
– Черт с тобой, промечу тебе, псу. Альбо три копейки, альбо три дня на полу спать будешь!
Или:
– Альбо трешница (три копейки) твоя, альбо с голоду дохни, неделю без баланды, ни пимши, ни жрамши, сиди.
Захожу как-то в тюрьму перед вечером, когда все уже улеглись. Смотрю, один арестант в проходе около нар на полу лежит. Увидя меня, вскочил, полез на нары. Сосед не пускает.
– Стой! Куда лезешь? Нет, ты на полу лежи!
– Черт! Дьявол! Видишь, барин!
– Нет, ты и при барине лежи. Пусть барин видит, какая такая ты тварь есть на свете. Лежи!
Арестант стал около нар.
– Нет, ты ложись! – послышалось среди смеха со всех сторон. – Неча вставать. Барин сказал, что ничего, при нем можно лежать! Ты и лежи как лежал.
– Место проиграл, что ли? – спрашиваю.
– Так точно, продул, пес, а теперь и моркотно.
– Во сколько место шло?
– Шло в трешнице, да я и целкового не возьму.
– Получай три!
– Вот уж это зачем же! Мне своя амбиция дороже трех целковых ваших стоит.
Видимо, выигравший «уперся»: ничего в таких случаях с арестантом не поделаешь.
– Проиграл – и плати. Валяйся на полу. На то игра! А не хочешь платить – встряска!
За неуплату тюрьма «накрывает темную», то есть бьет без пощады, причем бьют решительно все, и те, кто в игре не был заинтересован.
– Это уж верно! Это так! – послышалось кругом. – Порядок известный! Встряска!
– Ложись, что ль, дьявол!
И «жиган», под хохот всей тюрьмы, лег на пол, на котором было чуть не на вершок липкой, жидкой грязи.
Тюрьме скучно – она и рада маленькому развлечению.
А ведь этот «жиган» пришел в тюрьму за то, что задушил из ревности свою жену. В его душе когда-то носились бури. Он чувствовал и любовь, и ревность, и горькую обиду. Как вам нравится «Отелло» в такой обстановке!..
Захожу в тюрьму в обеденное время. Обед был уже на исходе. «Поддувалы» побежали в куб за кипятком заваривать чай. Кто еще доедал, кто прятал на вечер оставшиеся кусочки хлеба, кто ложился отдохнуть.
– Ну, теперь, братцы, «жигана» кормить. Выходи, что ль! Иль апекита нет?
С нар поднялся человек, с которого смело можно было бы рисовать «Голод». Ничего, кроме голода, не было написано в глазах, в бледном, без кровинки, синеватого цвета, лице, во всей этой слабой, обессиленной фигуре. Это был «жиган», вторую неделю уже проигрывающий даже свою баланду. Дней десять человек не видал крошки хлеба и питался только жидкой похлебкой, баландой. И как питался!
Многие даже приподнялись с места. Тюрьма предвкушала готовящуюся потеху. Особенно это было заметно на лице одного паренька. Видимо, человек готовился выкинуть над «жиганом» что-то уж особенное.
«Жиган» подошел к первому сидевшему с краю, молча поклонился и стал. Тот с улыбкой зачерпнул ему пол-ложки баланды и дал. «Жиган» хлебнул, поклонился снова и подошел к следующему.
Это был типичный «Иван», лежавший в величественной позе на нарах.
– «Жиганам» почтение! Обедать, что ли, пришли?
– Так точно, Николай Степанович, полакомиться! – с низким поклоном отвечал «жиган».
– Тэк!.. Ну а скажи-ка нам, чего бы ты теперь съел?
«Жиган» постарался сделать преуморительную улыбку и отвечал:
– Съел бы я теперь, Николай Степанович, тетерьки да телятинки, яичек да говядинки, лапши из поросятинки, немножечко ветчинки, чуть-чуть свининки, с хреночком солонинки. Слюна бьет, как подумаю!
Тюрьма хохотала над прибаутками. «Иван» обмакнул в баланду ложку и подал «жигану»:
– На, лижи!
«Жиган» открыл рот.
– Ишь, раскрыл пасть! Ложку слопаешь! Нет, ты язычком, с осторожностью!
«Жиган» слизнул прилипший к ложке кусочек капусты.
– Лижи досыта!
«Жиган» пошел к следующему.
– Стой! – крикнул «Иван». – Ты что же это, невежа, напился, наелся, а хозяев поблагодарить нет тебя?
Жиган снова поклонился в пояс:
– Покорнейше благодарим за добро да за ласку, за угощенье да за таску, за доброе слово, за привет да за участие. Чтобы хозяину многие лета, да еще столько, да полстолько, да четверть столько. Чтоб хозяюшку парни любили. Деточек Господь прибрал!
– То-то, учи вас, дураков! – улыбнулся «Иван». – А еще в гимназии учился! Чему вас там, дураков, учат? Невежи!
Следующим был паренек, судя по лицу, придумавший какую-то особенную штуку.
Он молча зачерпнул баланды и подал «жигану». Но едва «жиган» протянул губы, паренек крикнул:
– Цыц! А Богу перед хлебом-солью молиться забыл?
«Жиган» перекрестился.
– Не так! На коленках, как следоваит!
«Жиган» стал на колени и начал говорить. Что он говорил! Сидевший неподалеку старик-фальшивомонетчик даже не выдержал, плюнул:
– Тьфу ты! Паскудники!
Паренек хохотал во всю глотку.
– Ну, теперича
