«Наследникам Пастернака не следует поднимать сейчас вопрос перед иностранным издательством о выплате им гонорара за издание книги „Доктор Живаго“. Предъявление наследниками претензий может дать повод реакционной печати для организации газетной шумихи. <…> Представляется целесообразным снять этот вопрос с обсуждения».
Удивительное замечание сделал Митя, когда мы с ним читали этот документ:
В 1991 году я по звонку итальянского покупателя архивов ЦК КПСС был принят на Ильинке и смотрел секретные папки с делами на Пастернака и маму. И помню справку о сведениях по финансированию со стороны Фельтринелли дружественных коммунистических организаций в Латинской Америке, а также об оплате им учебы молодых коммунистов, стажирующихся в странах социализма. Так назывались террористические группы, которые засылались советскими органами в страны «загнивающего капитализма». Этот документ специалисты в книжку не включили.
Среди архивных документов, приведенных в книге, ни слова не говорится о попытках оказать помощь антисоветчицам и контрабандисткам Ивинской и Ирине, находящимся в концлагере. Ясно видна ложь в словах Евгения Борисовича, которые он пишет во введении к книге «Пастернак и власть», изображая из себя бесстрашного борца, делящегося с Ивинской, несмотря на запрет ЦК и КГБ, итальянскими гонорарами.
В обширной вводной статье к книге «Пастернак и власть» Евгений Борисович заявляет:
Никакого завещания Пастернак не оставил, и по советским законам его авторское право делилось между тремя лицами: женой и сыновьями, но при заключении договора с Фельтринелли по желанию сыновей в число наследников была включена Ивинская, которой они добровольно согласились выделять одну четвертую часть, отнимая соответственные доли от своих частей[327].
— Эта ложь Евгения особенно мерзка, так как его клевета на маму не прекращается ни в одной из его публикаций, ни на одной из его встреч с читателями, — сказал Митя.
Соглашение подписано было в 1970 году, в период напряженного строительства коммунизма под присмотром парткомов и органов.
Напомню читателю, что в главе «Завещание Бориса Пастернака» я уже привел заявление Фельтринелли, сделанное для мировой печати в 1961 году: «Все свои гонорары за издание романа Пастернак завещал только Ольге Ивинской». Такое же заявление сделал и Хайнц Шеве в 1974 году в своей книге: «51 могу подтвердить, что гонорары за роман и издание всех своих произведений за рубежом Пастернак завещал Ольге Ивинской».
Ученые из Росархива новейшей истории, готовившие к изданию книгу «Пастернак и власть», комментируя договор от 1970 года о распределении гонорара за роман «Доктор Живаго», пишут: «Учитывая волю Б. Л. Пастернака, кроме сыновей — Евгения и Леонида (Зинаида Николаевна умерла в июне 1966 года) в число наследников была включена О. В. Ивинская»[328].
— Эти ученые-архивисты, — заметил Митя, — постеснялись назвать документ, в котором выражена воля Бориса Пастернака, или им запретили это сделать?
Ольга Всеволодовна говорила по поводу соглашения, подписанного в 1970 году:
Из-за большой волны протестов в зарубежной печати и твердой позиции, занятой Фельтринелли, только мое решение давало возможность властям официально получить от Фельтринелли суммы гонораров за роман в советский Госбанк. После концлагеря советские власти меня совсем загнали в нужду, и потому я вынуждена была согласиться отдать основную часть гонораров Бори в Фонд мира, а также Инюрколлегии, зарубежным адвокатам, и включить в состав получателей сыновей Пастернака. Неофициальную помощь Фельтринелли уже не мог мне оказывать, так как это привело бы к моему немедленному аресту органами.
Кроме расходов, которые сделал Фельтринелли при Боре, через нарочных посылая сюда деньги на жизнь, советские власти зачли ему большие суммы за помощь каким-то революционным движениям. В итоге, как мне объяснил адвокат Виктор Косачевский, нам досталось по три-пять процентов от оставшейся суммы.
Большую тревогу и переполох в ЦК КПСС вызвало требование Д’Анджело к Фельтринелли учредить премию имени Бориса Пастернака на средства, эквивалентные 50 процентам от суммы гонорара Пастернака. Сумма определялась в соответствии с письмом Бориса Леонидовича к Фельтринелли от 25 декабря 1957 года, в котором Пастернак просил Фельтринелли передать эти средства в распоряжение Д’Анджело.
Серджо пишет в своей книге, что Фельтринелли отказался передать ему часть гонорара Пастернака для организации фонда поэта. Тогда Серджо обратился в итальянский суд, который был назначен на сентябрь 1965 года. Именно потому советские органы срочно подключили летом 1965-го Евгения и Леонида к давлению на Ивинскую, чтобы она написала заявление к Фельтринелли о своем отказе от завещания Пастернака.
КГБ начинает срочно разыгрывать специальный сценарий. 21 января 1966 года появляется секретное письмо Советского комитета защиты мира, в котором говорится: «Наследники Пастернака, два сына и жена, обратились в Инюрколлегию с просьбой истребовать из Италии наследственные суммы»[329]. Вскоре появляется записка трех отделов ЦК КПСС (документ 88) с просьбой «разрешить Инюрколлегии заняться вопросом гонораров Пастернака, а затем организовать востребование этого наследства».
В записке особо подчеркивалось, что «это явилось бы мерой против возможного использования определенными кругами на Западе крупных гонорарных средств покойного писателя в антисоветских целях». Читатель может сравнить это решение с текстом ранее представленной отказной записки ЦК КПСС от января 1961 года, документ 85.
— А до этого времени крупные суммы из гонорара Пастернака использовались на финансирование красных бригад и не вызывали тревоги у ЦК КПСС, — отметил Митя.
Согласие на истребование гонораров Пастернака теперь срочно дали члены политбюро ЦК КПСС Суслов, Шелепин, Устинов и другие. Но Фельтринелли ничего не соглашался делать с гонораром Пастернака без личного решения Ольги Ивинской.
Тогда советские власти вынуждены была просить Ивинскую войти в состав официальных наследников Бориса Пастернака, что соответствовало его завещательному распоряжению, и подписать юридическое соглашение с представителем государственной Инюрколлегии. Когда Серджо узнал от представителя консульства СССР в Италии, что в число наследников Пастернака включена Ольга Ивинская, то снял свой иск к Фельтринелли.
О роли Евгения Борисовича в появлении публикации Дардыкиной говорил мне Вадим Козовой в мае 1998 года:
— Как мне стало известно, Евгений Борисович консультировал Дардыкину при написании этой провокационной статьи. Ему была выгодна клевета Дардыкиной на Ольгу Всеволодовну, так как в 1997 году он выпустил биографию Пастернака, в которой придумал новую чудовищную ложь. Чтобы скрыть свою вину, Евгений написал, что «истерика Ивинской во время телефонного разговора с Пастернаком заставила Бориса Леонидовича бежать на телеграф и дать телеграмму в Стокгольм с отказом от Нобелевской премии». Умершая в 1995 году Ивинская уже не могла сама изобличить Евгения во лжи.
Вернемся к роли Евгения Борисовича на суде за архив Ивинской. В январе 1998 года в заседании Савеловского суда появилось его письмо, которое зачитала директор РГАЛИ Наталья Волкова. Евгений Борисович выражал глубокую благодарность РГАЛИ за большую работу и желал, чтобы архив Ивинской не отдавали ее детям, а оставили в РГАЛИ. В этом заявлении впервые прозвучала фраза: «Борис Леонидович Пастернак не успел написать завещание». Митя, услышав на суде текст этого письма, сказал:
— Все же Евгений Борисович решил произнести эту ложь. Ему мало того, что Ира передала ему копии всех материалов мамы в 1962 году. Он хочет распоряжаться и тем, что отнял у мамы КГБ. Каким пророком был Борис Леонидович, когда в нобелевские дни назвал Евгения жалким подобием, которое будет мстить Ольге Всеволодовне и угождать власти! Права была Ариадна, заявляя, что с таким предателем даже рядом не сядет.
Мне казалось жестоким это лагерное выражение, говорящее о крайней неприязни Ариадны к Евгению Борисовичу, и я решил узнать об отношении Ариадны к семейству Пастернак у Анны Саакянц, которая 15 лет была дружна с Алей. Саакянц с 1961 года до самой кончины Ариадны в 1975-м постоянно работала с ней, преодолевая препоны со стороны власти и писательской верхушки, над составлением и выпуском сборников произведений Марины Цветаевой. Ариадна высоко ценила толковость, искренность и преданность «рыжего соавтора» — так любовно называла Анну остроумная Ариадна, пояснила мне Ольга Всеволодовна.
С Саакянц я познакомился на юбилее Ольги Ивинской 27 июня 1992 года. В тот день мы говорили с ней недолго. Саакянц рассказала, что готовятся к выходу ее новые книги о Марине Цветаевой. После юбилея мы виделись редко, лишь на некоторых праздничных мероприятиях, посвященных Цветаевой, поэтому моей фамилии она не помнила. В январе 2001-го мой друг Александр Ханаков, знавший Саакянц более 20 лет, поехал к ней домой с ее новой книгой «Жизнь Цветаевой» (М.: Центрполиграф, 2000). Я передал ему экземпляр этой книги с просьбой получить ее дарственный автограф. Анна Александровна, услышав от Ханакова мое имя и рассказ о моем многолетнем знакомстве с Ольгой Ивинской, написала на титуле книжки:
