не в этом. Если уж на то пошло, самый живой президент, какого только знала история, только что убил иранского генерала Сулеймани, поставив мир на грань большой войны, и на таком фоне любой Зеленский смотрится бледно, а что касается политического телевизионного инфотеймента, в том числе новогоднего, то с ним у Путина всегда все в порядке, и нас не догонят — все, наверное, просто забыли, как шесть лет назад в новогоднюю ночь российский президент обращался к подданным из Хабаровска, окруженный жертвами наводнения (наступал 2014 год, когда все «заверте», и сейчас кажется — может, потому все так тогда и вышло, что Путин нарушил традицию кремлевских обращений?), а если учесть, что в Москве внимательно относятся к такого рода трендам, то можно даже спрогнозировать, что путинское обращение-2021 тоже будет каким-нибудь необычным и со спецэффектами, это уж точно не проблема.
Проблема в другом. Даже если российского президента одеть в водолазку, снабдить лучшими кавээновскими сценаристами вместо старых спичрайтеров, снять красивое видео с участием всяких звезд и «простых людей» и даже, о ужас, заменить Владимира Путина на кого угодно помоложе в диапазоне от Алексея Навального до Максима Галкина, даже в этом случае президент Российской Федерации никогда не сможет сказать «любить Россию — значит любить всех русских», или «перестали бы мы их уважать, узнав, за кого на выборах голосовали Пушкин или Толстой?», или «Мы русские. Такие, как есть. Не идеальны и не святые. Потому что просто люди».
Это украинский президент, говоря на малопопулярном в его стране, но при этом единственном государственном языке, может позволить себе свысока похлопать по плечу иноязычное большинство так, как если бы речь шла о маленькой экзотической диаспоре. В гораздо более гомогенной со всех точек зрения России путь к слову «русский» ведет через дебри государственных ограничений формата «мы многонациональный народ» и, что ужаснее, через пещерные предрассудки типа «а у меня бабушка на четверть татарка — что, меня не должно быть?». Если бы Путину действительно потребовалось найти один самый главный объединяющий всех в России признак, то вот он — это антинациональная закомплексованность, в которой (за вычетом все еще маргинальной правой субкультуры) едины буквально все, и государственники, и оппозиционеры, и аполитичные поедатели оливье. Утопическая, во многом ситуативная советская национальная модель, рассчитанная вроде бы на то, чтобы когда-нибудь к всемирному СССР присоединилась самая последняя, уругвайская или новозеландская советская республика, — эта модель не пригодилась и была отброшена еще в тридцатые, но дух ее пережил все эпохи, и сегодня даже далекие от всего советского люди новых поколений искренне верят, что гражданский мир в многонациональной России возможен только в том случае, если все народы кроме одного будут снабжены своими внутрироссийскими национальными государствами, привилегированными в сравнении с безнациональными областями. Если российский президент скажет «Любить Россию — значит любить всех русских», его возмущенно спросят про татар и бурятов. Если он скажет «любить всех россиян» — сознательные (украинский перевод этого слова одно время у нас был популярным ругательством, и это само по себе крайне показательно) русские грустно вздохнут. Сам Зеленский не представляет, до какой степени в России невозможны те слова, которые он с такой легкостью произносил о своем народе.
«Перестали бы мы их уважать, узнав, за кого на выборах голосовали Шевченко или Леся Украинка?» — забавно, но Путин в свое время тоже высказывался буквально на ту же тему, когда какой-то учитель завел с ним разговор о Лермонтове. Путин сказал тогда, что Лермонтова «можно назвать диссидентом. Он очень критично относился к родине».
Можно было бы списать эту логическую мутацию (мы же понимаем, что диссидентское отношение к государству не влечет за собой «критичного отношения к родине», это разные вещи) на личные особенности ветерана КГБ Путина, но ведь нет — политизированное отношение к любым национальным гениям в России остается такой же нормой, какой оно было во времена «партийности и народности». Даже осененный добрым отношением Путина Солженицын до сих пор проходит у нас как спорная фигура — сталинисты срывают установку его памятников, чиновники закрашивают портреты, либералы не прощают националистических и государственнических высказываний и той же близости к Путину. С живыми современниками все еще хуже — всем ясно, что ни Чулпан Хаматова, ни Андрей Макаревич, ни вообще кто угодно из этого ряда никогда не станут в России объединяющими фигурами, и равноправные соавторы этого положения вещей — и те, кто недоволен недостаточной лояльностью одних, и те, кто не прощает излишней лояльности других. За кого бы был Пушкин, за кого Высоцкий, за кого Виктор Цой; простить ли Достоевскому юдофобию, простить ли Горькому Беломорканал — эти вопросы у нас до сих пор не закрыты, и что хуже, закрыть их некому. Виновник общественного раскола — да, конечно, прежде всего власть, но и вне власти никто не пытается строить территорию всеобщего признания. Казусы современного литературоведения вроде «национализации» (книга Владимира Бондаренко, политическая популярность до сих пор официально не опубликованного стихотворения об Украине и т.п.) Иосифа Бродского раз за разом демонстрируют крайнюю болезненность этих тем. Если российский президент выйдет и скажет «Важно ли, за кого бы был Пушкин?», люди разных взглядов закричат «За нас!» и начнут драться.
«Мы такие, как есть. Не идеальны и не святые. Потому что просто люди», — о нет. С точки зрения государства «не идеальные и не святые» — конкретное политическое меньшинство, подвергаемое полицейскому, административному или медийному террору. «Такие, как есть» — это не разговор, перечень требований к «правильному» гражданину велик, и если власть вколачивает эти требования полицейскими дубинками, то о некоторых люстраторах очень часто можно только порадоваться, что дубинка не в их руках. Гражданская нация в описании Зеленского во многом виртуальна, даже если иметь в виду только проблему ДНР и ЛНР, но Зеленский, по крайней мере, может декларировать вслух ценности гражданской нации, одинаково невыносимые что для Путина, что для Навального. Даже просто вообразить, что в России все свои — это выше человеческих возможностей любого гражданина России «с позицией»; у нас позиция, как правило, на том и строится, чтобы избавляться от чужих, будь то иноагенты или путинские мурзилки. Как без этого? Никак.
В этом и заключается политическая сенсация этой новогодней ночи. На понятном языке знакомый всем человек представил нам (ну, в том числе нам) манифест обычного национального государства. И любая буква из этого манифеста, любое слово, будучи перенесенным на нашу почву, просто обрушивает всю привычную конструкцию Российской Федерации — как государственную, так и общественную. «Любить Россию — значит любить каждого русского». Путин такого, конечно, не скажет никогда, но ведь и условный Шендерович тоже не скажет. Никто не скажет.
И поэтому — наступит прекрасная Россия будущего, придет новый год, будут сиять праздничные огни, на телеэкранах появится президент — молодой, прогрессивный, модный. И он скажет, что это был трудный год, зато в Новом году нас ждет юбилей Победы, и весь многонациональный российский народ встретит его ударным трудом. Именно так он и скажет — Медведев, Дюмин, Навальный, Галкин, Егор Жуков, кто угодно. Просто потому, что ничего другого в России сказать нельзя.
Грета Тунберг
Чтобы с самого начала задать правильный экспертный тон, будем исходить из того, что особой разницы между скандинавскими культурами мы не видим, и вспомним понятно какую
