на Сахалин благополучно и какие там богатства ждут семейных.
Это все Васька Горелый мудрит.
Васька – «обратник». Был сослан на Сахалин, бежал, на бревне переплыл бурный Татарский пролив, «дох с голода» в тайге, добрался до России, совершил новое преступление, попался. Впереди у него бессрочная, прикование к тачке, плети. В тюрьме он ведет игру в самодельные карты, шулерничает, дает как человек бывалый советы новичкам «насчет Сахалина», берет за это с них последние гроши, копит деньги, чтоб занять потом в кандальной тюрьме почетное положение, сделаться «отцом», то есть ростовщиком.
В каждом трюме имеются «обратники», и они-то рассказывают каторжанам насчет Сахалина.
Выписка жен – часто спекуляция.
– Главное, чтобы жена поскорей приезжала. Жена приедет – сейчас выпустят для домообзаводства. В тюрьме маяться не будешь, дура!.. – наставляют «обратники».
– Ты ей так валяй, будто уже приехал. И про курей, и про свиней, и сколько на посев дают! Для вас, для чалдонов, это первое! Чалдонье желторотое!
«Чалдон» – слово сибирское, означает вольного человека, оседлого. Оно переносится и на всякого, кто имеет дом, семью, хоть какой-нибудь достаток, хоть что-нибудь на свете. И в том, как беглый каторжник, «варнак», произносит это «чалдон», – слышится много ненависти даже к маленькому достатку, много презрения бездомного бродяги ко всему, что зовется домом, семьею…
– Про курей, про курей не забудь написать! Скорей приедет! – глумится «обратник», диктуя письмо писарю.
В каждом трюме есть свой писарь, который сочиняет письма неграмотным.
Во втором трюме письма пишет бойким, красивым писарским почерком бродяга Михаил Иванов, из парикмахеров, – «чиркнул одного по горлу и потому звание теперь скрывает».
Бродяга Иванов пишет письма «все под одно», под диктовку Васьки Горелова, с которым они работают пополам, в одних и тех же выражениях описывает прелести сахалинского житья.
А в четвертом трюме сидит настоящий художник по части писем. Хорошо грамотный полячок – столяр, сосланный за гнусное преступление, совершенное над родной сестрой. Он пишет кудревато:
– «Склоняю свою буйную головушку на ваши дорогие коленки и целую ваши сахарные ножки, ваши белые, ненаглядные ручки».
Бедная, бедная Матрена Никонова Тульской губернии Епифанского уезда сельца Зиборовки! В какое недоумение она должна прийти, когда ей прочтут по складам, что ее «мужик» Степан целует ее ножки – да еще «сахарные»!
Сколько тоски, тоски недоумения будет у нее на лице, когда ей станут читать эту вычурную галиматью.
Бедная, бедная, неграмотная Русь.
Сколько спекуляции, но и сколько истинной захватывающей тоски в этих письмах к женам. Каким страстным, отчаянным призывом они полны:
– Приди!
Одни умоляют, заклинают:
– «Вспомните клятву вашу в церкви и как вы мне страшную клятву давали в тюремном замке, чтоб беспременно приехать. Не слушайте никого, поезжайте в город, супруга наша, и заарестуйтесь!»
Умоляют, заклинают и пишут на «вы», потому что русский человек в письмах любит вежливость.
Другие грозят:
– «Приезжайте, потому что нам известно от начальства, если только жена не согласится следовать за мужем, можно жениться».
Молодой солдат, сосланный за преступление на военной службе, описывает даже жене:
– «А если не приедешь, назло тебе такую здесь на Сакалине себе кралю возьму, что на тебя плюнуть слюней будет жалко!»
Некоторые угрожают «прийти»:
– «Если не приедете, до свидания, Аннушка. Я все-таки думаю вас видеть. Хоть не скоро увижу. Не близко – а приду».
Но больше все-таки молят, просят. Чем только не соблазняют эти томящиеся люди своих жен:
– Приди!
Один успокаивает:
– «Только в народе несправедливо говорят, что из моря показывается фараон, половина туловища рыбного, половина человечьего, и с ним чудища. Ничего этого нет. Поезжайте, не бойтесь!»
Другой советует ехать «даже для здоровья»:
– «Будете на пароходе купаться. Вода хоть и солона, но очень полезна, – если человек болен, то может поправиться на этой воде, всякую боль выгоняет из нутра».
Как это ни странно, но очень многие стараются соблазнить жен даже… фруктами:
– «Апельсины, которые вы так любите, здесь нипочем, а в Суэске (Суэц) я даже купил десяток лимонов за две копейки. Лимоны прямо задаром!»
И над всеми этими страстными, захватывающими, словно предсмертной мольбы полными призывами, над этими наивными соблазнами, – царит, владычествует ложь про «привольное, богатое сахалинское житье».
Право, это могло бы показаться мне выдумкой, если бы я сам не списал этих фраз из арестантских писем:
– «Не знаю, как Бога благодарить, что я попал на Сахалин».
– «Житье здесь – одним словом, не работай, ешь, пей душа, веселись!»
И все это сочиняется и посылается в деревню месяца за полтора до приезда на Сахалин, по рассказам, по советам «обратников».
И читаются эти письма по деревням. И идут в город и «заарестовываются», и начинается мученическая жизнь.
Что заставляет этих женщин бросать родину, близких, «заарестовываться», «садиться в острог», бродить по этапам, – что заставляет этих женщин, для которых мир кончается за соседним селом, пускаться в плавание «на край света», через моря, «через океаны, полные чудовищ», ехать в страну чужую, дальнюю, страшную? Любовь?
– Она проклятая!
Этот ответ вы услышите от «добровольно последовавших» редко.
Чаще услышите:
– Тоже невелика радость, апосля, как такое стряслось, на селе жить. Глаз не покажешь! Одних попреков-то не оберешься. Всяк тебя срамит, всяк паскудит: «Каторжница! Муж каторжник!» Бежала бы, куда глядят глазыньки.
Часто услышите также:
– Да ведь что он, подлец-то, писал! Какие такие чудеса! Сакалин да Сакалин! Думала, есть у него, аспида, совесть. Чужого человека погубил – может, своих-то губить не захочет. Поверила. Поехала, думала, и впрямь жить будет… А тут… Вон он тебе и Сакалин!
И бедная баба с отчаянием оглядывает кое-как сколоченную хату, пустой двор, на котором «ни курочки», ребятишек, которые пищат:
– Мамка! Есть хоцю!
А в доме – ни крошки.
Очень многие едут по чувству долга:
– Раз Бог соединил, ничто уж разлучить не может.
– Клятва дана, в церкви венчаны – значит навсегда…
Очень многие едут в надежде «на новых местах» на новую жизнь, спокойную, трудовую, зажиточную. На старом месте грех вышел, жизнь разбита. На новых местах их никто не знает, они никого не знают:
– Ровно вчера родились! Живи.
Земли вволю, на обзаведение все дадут. Все будут работать не покладая рук. А тут…
«Добровольно следующих», как я уже говорил, отправляют почему-то осенним рейсом, самым трудным.
Пароход приходит на Сахалин, в пост Александровский, нашей поздней осенью, сахалинской ранней зимой.
Вот картина прибытия «добровольно следующих», как описывает ее мне в письме супруга одного из сахалинских врачей:
– «Мне пришлось посетить (добровольно последовавшие семьи) в карантинном сарае, когда они по прибытии сюда сидели в этом ужасном месте в ожидании, пока их разберут родственники. Многим из них приходилось сидеть очень долго, пока наводились справки, где находятся мужья этих несчастных жен. Сахалинская пурга
