в июле 1945 года один чикагский банкир, переодетый в форму полковника американской армии, появился у Стиннеса и передал ему обещание, что его экономическая империя ликвидирована не будет[130].
ПРИДВОРНЫЙ ЮРИСТ СТИННЕСА
Февраль 1965 года. Шестьсот из восьмисот рабочих и служащих машиностроительной фирмы «Кларк» объявили получасовую забастовку протеста против сокращения расходов предприятия на социальные нужды, что для того периода «социального мира» в ФРГ уже само по себе было достаточно характерным явлением.
Но особенно важное значение эта забастовка приобрела из-за выдвинутого ее участниками второго требования: шестьсот членов профсоюза металлистов настаивали на увольнении управляющего фирмы Освальда Шефера.
Американские хозяева предприятия «унаследовали» Шефера от прежнего владельца фирмы при ее покупке два года тому назад. До 1963 года это предприятие, именовавшееся «Рур — интранс», принадлежало Гуго Стиннесу.
Требование, удовлетворения которого бастующие добивались в феврале 1965 года, стало позднее основной частью многолетнего протеста профсоюза металлистов против кадровой политики Стиннеса.
— С точки зрения профсоюзов, — заявил представителям печати тогдашний первый уполномоченный профсоюза металлистов в Мюльгейме (Рур) Герберт Зандфос, — Гуго Стиннес пристроил на своих предприятиях чересчур много бывших высокопоставленных нацистов и членов СС.
В результате такой кадровой политики Стиннеса пост управляющего получил Освальд Шефер — бывший штурмбанфюрер СС, подозревавшийся в убийстве многих тысяч поляков и советских граждан.
Сотрудники фирмы «Кларк» отказались работать на одном предприятии с этим видным нацистом и достигли успеха: Шефера уволили.
На Леонард-Стиннесштрассе, 52, внимательно следят за происходящим. Там живет юрисконсульт концерна Стиннеса. Если примеру фирмы «Кларк» последуют и другие и аналогичное движение перекинется на концерн Стиннеса, этот юрист может оказаться в затруднительном положении.
Д-р Вернер Бест опасается за свое место. Он служит юрисконсультом у Стиннеса с 1953 года. Через его руки проходят важнейшие бумаги. Перед его конторой останавливаются «мерседесы» владельцев концернов, обращающихся к нему за консультацией. Идет ли речь об увольнении критически настроенного члена производственного совета или о покупке разорившегося предприятия-поставщика, специалист по организационным вопросам Бест ищет решения, которые устраивают главу концерна Стиннеса.
А как приятно было все же сменить тюремное заключение в Дании на руководящий пост в западногерманской промышленности!
Но сколь бы легко ни происходил в общем и целом второй подъем этого эсэсовца, однажды показалось, что Бесту из-за его нацистского прошлого придется раскошелиться. В 1958 году западноберлинский суд приговорил его к выплате штрафа в размере 70 тысяч марок во искупление прошлых преступлений. Конечно юрисконсульт Стиннеса не пошел бы по миру, если бы даже внес такую сумму, но он предпочел опротестовать это судебное решение.
Кассационный суд вновь рассмотрел дело Беста в 1962 году и признал его одним из «главных виновников» нацистских злодеяний. Тем не менее в новом приговоре речь уже шла не о тюремном заключении, не о денежном штрафе в 70 тысяч марок. Бесту надлежало теперь уплатить 100,4 марки штрафа и 65 марок судебных издержек[131].
Тогда Беста часто видели в суде. В качестве свидетеля он выступал на многих процессах нацистских преступников. Одной из его «гастролей» было участие в крупном суде над бывшими охранниками концентрационного лагеря Освенцим, состоявшемся в шестидесятых годах во Франкфурте-на-Майне.
Эсэсовцев, зверски издевавшихся в свое время над заключенными Освенцима, осудили за их преступления; человек же, который нес ответственность за создание аппарата, превратившего эти зверства в систему, который объявил сопротивление преступлением, караемым смертью, этот человек после своих «свидетельских показаний» всякий раз покидал здание суда как свободная личность.
ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ НА СТА СТРАНИЦАХ
Тот, кто в немногие погожие дни лета 1980 года прогуливался в Мюльгейме по набережной Рура, возможно, встречал приветливо раскланивающуюся с соседями супружескую пару, регулярно совершающую там свой моцион. Живут они на Менденерштрассе, в доме № 8-а.
Однако едва ли кто-либо знает, что под личиной порядочного пенсионера скрывается не кто иной, как д-р Вернер Бест. До сих пор ему удавалось уклоняться от неприятных вопросов журналистов.
И все же мы считаем, что стоит упросить человека, входившего в число самых высокопоставленных чинов СС в пресловутом главном имперском управлении безопасности, высказать свое мнение. Ведь мы имеем дело с чиновником, от которого зависела судьба миллионов людей в оккупированной Европе.
Мы представляемся студентами, готовящимися к семинару на тему «Личность и история», и поэтому обращаемся к Бесту в соответствующем почтительном тоне.
— Вы были современником трех, если не четырех периодов новейшей истории Герма
нии, и не только современником, но порой даже участником их формирования. Следовательно, можно, пожалуй, без преувеличения утверждать, что вы — личность историческая, — говорит один из нас.
Короткая пауза. Бест молчит. Мы продолжаем:
— Мы предлагаем воспользоваться вашей биографией в качестве эмпирической основы для изучения взаимосвязи личности и истории и хотели бы с этой целью просить вас побеседовать с нами.
Снова пауза. Но теперь он, похоже, уже считает, что настало время ответить. Он говорит любезно, приветливо, но все же с некоторой сдержанностью. У него хорошо поставленный, несколько высокий голос пожилого человека.
— По окончании войны(!) я отказывался давать какие бы то ни было интервью. Однако то, о чем просите вы, — нечто иное. Это ведь не предназначено для публикации.
Мы не возражаем ему.
— Мне уже 77 лет, и поэтому следовало бы немного подготовиться к беседе, о которой вы просите.
Мы условливаемся вступить в контакт в письменной форме и ясно изложить наши вопросы.
Минуло четырнадцать дней, но Бест молчит, и мы решаем вновь позвонить ему. Он не торопится. Наконец мы получаем толстый пакет с обратным адресом:
Д-р философии Вернер Бест,
4300, Мюльгейм V/Pype/.
Менденерштрассе, № 8-а.
В пакете лежит досье объемом почти в сто страниц. К нему приложено письмо, в котором Бест перечисляет, что он посылает нам: свою «биографию», «составленную когда-то»; выдержку из восьмой речи Фихте, обращенной к народу, «для обоснования и разъяснения «принципа народности», которым я руководствовался в своей политической деятельности»; «заметки об Адольфе Гитлере от 17 марта 1949 года» (с просьбой вернуть); и, наконец, «копию моей „Философии отрицания“».
Нужно много времени, усилий и словарь, чтобы расшифровать его философию и изложить ее простыми словами.
«Приблизительно до конца войны, — пишет Бест, — я с помощью «принципа народности» по Фихте отстаивал телеологическую метафизику и верил в ее правильность. Пережитое мною разбило веру в телеологический порядок международных событий». Проще говоря, это означает: величайшая несправедливость, самая дикая жестокость, подавление, лишение свободы, война и разрушение, пытки и массовые убийства, попрание целых народов — все это уживалось с его «верой», если не считать только одного — «пережитого» им незадолго до окончания войны: заката, разгрома фашизма.
Яснее
