тут было не понять? Асадулла Амин во время правления своего дяди Хафизуллы Амина был руководителем афганской службы безопасности, и следовательно, знал ответы на поставленные Крючковым вопросы. Заданы они были, я думаю, неспроста: на зверскую расправу над Тараки почти сразу после его визита в Москву осенью 1979 года очень болезненно отреагировал Л.И. Брежнев, который лично с ним беседовал и тактично предупредил о возможной опасности, которая может исходить от «верного ученика» (X. Амина) и будет направлена на «любимого учителя» (Н.М. Тараки).
Опустим здесь подробности и причины, по которым Асадулла Амин оказался в Москве в одной из московских клиник еще до смещения X. Амина. У него было острое заболевание печени, похожее на вирусный гепатит, и он проходил курс лечения, который, видимо, еще не закончился, когда его перевели в тюрьму Лефортово после событий 27 декабря 1979 года. Асадуллу, еще молодого человека, я нашел в плохом состоянии: он был какой-то желтый, жалкий, потерянный. После обмена приветствиями Асадулла, узнав, кого я представляю, тут же начал канючить, говорить, что не понимает, почему оказался в Лефортове. Я ему довольно твердо сказал, что он все прекрасно понимает, что не нужно строить из себя невинную овечку: за его деяния на посту начальника аминовской службы безопасности, повинной в кровавых репрессиях, ему, вероятно, придется предстать перед судом у себя на родине.
Я кратко рассказал ему о последних переменах во властных структурах Афганистана, о казни X. Амина, назвал состав нового афганского правительства и добавил:
— Если вы хотите облегчить свою участь, то должны откровенно и честно, последовательно и подробно рассказать мне о расправе над Тараки, о том, кем и когда принималось это решение, кто был исполнителем, что вменялось ему в вину, как он вел себя в последние дни жизни и т. д.
Выслушав меня, Асадулла сразу же замкнулся в себе, начал юлить, утверждать, что ничего не знает, клялся в верности СССР, ссылался на молодость и просил передать его личное письмо Л.И. Брежневу. Я ему возразил:
— Послушайте, будучи главой службы безопасности, вы просто не могли не знать о готовящейся расправе над Тараки, не говоря уже о том, что Хафизулла Амин, по приказу которого Тараки был убит, приходится вам родным дядей. Что касается вашего письма Л.И. Брежневу, то я здесь как раз для того, чтобы облегчить вашу участь и без обращения к нему, но при условии, что вы все честно и подробно мне расскажете.
Но Асадулла оказался твердым орешком. Он упрямо стоял на своем и ничего из того, что интересовало руководство КГБ, мне не рассказал. Я несколько раз просил его обдумать мое предложение, но он не пошел навстречу. Тогда, как мне и было поручено, я ему заявил:
— Не хотите — не надо. Пеняйте теперь на себя: вас передадут в руки законных афганских властей и вашу судьбу решит трибунал.
Лефортово есть Лефортово, и еще до моего возвращения в «контору» В.А. Крючков и Ю.В. Андропов знали о содержании моей беседы с Асадуллой, и письменного отчета о ней не потребовалось.
Глава 4. От «мероприятия» к войне
Леонид Костромин
Возвращение в Афганистан
До осени 1982 года я работал в Центре, в своем родном отделе, и почти все время приходилось уделять афганской проблеме. Ситуация в Афганистане обострялась, разворачивались повсеместные боевые действия, в которые вовлекались и советские войска. Наша разведка получала от руководства все новые и новые, как мы говорим, «вводные», то есть задания, которые нужно было решать не только непосредственно в Афганистане, но и в других странах мира. Работали тогда все напряженно, не считаясь со временем, домой из «конторы» раньше 9—10 часов вечера я не уезжал; как правило, часть отдела работала и в выходные дни. Изменился и сам характер разведдеятельности в Афганистане: там, помимо работавших под прикрытием разведчиков, по соглашению с афганским правительством функционировало официальное представительство КГБ СССР, которое поддерживало ежедневные контакты с руководством новых афганских спецслужб. Оно помогало им в становлении и организации работы, снабжало практически всем необходимым для полноценной деятельности. Сотрудники представительства именовались «советниками», имели установленного образца «советническую» форму полувоенного фасона и, разумеется, поддерживали широкие связи со своими «подсоветными», с которыми устанавливали не только официальные, но и неофициальные отношения, и также, как и разведчики под прикрытием, получали полезную и для нас, и для афганцев информацию.
Промежуток времени между моим возвращением в Москву после Баграма и новым заданием отправиться в Афганистан оказался недолгим: около полутора лет. На этот раз я был командирован в Кабул в качестве первого заместителя руководителя представительства КГБ СССР, которым тогда был Б.Н. Воскобойников, очень способный, толковый, рациональный и талантливый руководитель и разведчик. Генерал Воскобойников, к сожалению, так же, как многие мои коллеги и товарищи, «не дожил до старости» — тяжелая болезнь оборвала его жизнь. По-моему, мы с ним сработались в Кабуле, хотя это был человек, прямо скажем, не совсем простого характера, но память о совместной работе с ним в Афганистане в тяжелых условиях, когда война была в самом разгаре, останется светлой навсегда.
В этот раз я ехал в Кабул не один, а вместе с женой. И то, что родной, близкий мне человек находился рядом, конечно, поднимало настроение, скрашивало и «тяготы службы», и саму обстановку. Кроме того, страна была знакома, я лично знал большинство руководителей нового режима Афганистана. Мы с женой снова обосновались на одной из «вилл», минутах в 20 езды на машине от нашего посольства. Вместе со мной жил и водитель Владимир Красноруцкий с семьей. Он одновременно выполнял и обязанности охранника. Время было такое, когда забывать о мерах предосторожности и личной безопасности было нельзя.
На 1982–1985 годы приходятся активные боевые действия между «моджахедами» (тогда их отряды, несмотря на различную политическую окраску и принадлежность к разным группировкам, назывались бандформированиями) и правительственными войсками, а также между «моджахедами» и подразделениями 40-й армии советских ВС — так называемым ограниченным контингентом советских войск.
Иной раз бои шли и в предместьях Кабула. Но то бои, а вот интенсивная стрельба по всему периметру города начиналась ежедневно с наступлением темноты. Сигналом к ней обычно служила длинная пулеметная очередь, выпущенная с одного из многочисленных постов заграждения вокруг афганской столицы. Впечатление было такое, будто только ее и ждали. Вслед за ней раздавались вторая, третья, четвертая очереди, и вот уже вовсю разгоралась беспорядочная стрельба. Темное, полное крупных звезд небо пронизывали трассирующие пули, кое-где громыхали взрывы.
