Денис Старый
Завет Петра 5. Крымский излом
Глава 1
Амстердам
12 мая 1725 года
Мария Дмитриевна Кантемир вальяжно откинулась на спинку мягкого французского кресла и с легкой, удовлетворенной полуулыбкой обвела взглядом просторную комнату. Помещение больше напоминало музейный запасник, чем покои знатной дамы: всё пространство было заставлено плотно сколоченными деревянными кофрами и ящиками.
Вон там, в углу, покоились футляры со скрипками и виолончелями. Великий мастер Антонио Страдивари, восьмидесятипятилетний старец, чьи руки, впрочем, еще не утратили гениальной хватки, с превеликим удовольствием продал русской княжне свои готовые изделия.
Свое путешествие Мария начала именно с Северной Италии, поставив цель методично скупать величайшие произведения искусства, в первую очередь — шедевры эпохи Ренессанса. Так что теперь по соседству со скрипками Страдивари в надежной упаковке отдыхали два полотна Рафаэля, три картины Джотто и другие бесценные предметы искусства. Стоили они, конечно, баснословно дорого, но казна, выделенная императором на эту культурную экспансию, была поистине колоссальной. Мария могла себе это позволить.
С тем же Страдивари сделка вышла крайне удачной. Выяснилось, что в мастерской залежались восемь скрипок и три виолончели — итальянский рынок был пресыщен, да и местные конкуренты с более дешевыми инструментами отчаянно наступали старику на пятки. Русская княжна выкупила всё разом, а сверх того оставила щедрый задаток на изготовление еще двадцати скрипок и десяти виолончелей.
Ждать выполнения этого заказа Мария, разумеется, не стала. Оплатив работу, она в спешном темпе пересекла Европу и прибыла в Амстердам. А в Кремоне, на родине мастера, оставила одного весьма навязчивого офицера из своего конвоя. Этот похабник в эполетах так рьяно и бестактно добивался её расположения в дороге, что в какой-то момент Мария была готова придушить его собственными руками. В итоге она изящно избавилась от ухажера, поручив ему «важнейшую государственную миссию» — надзирать за производством скрипок. Пусть поработает курьером, раз не умеет держать себя в руках.
Впрочем, в Италии Мария оставила и еще одного человека из своей свиты. Того, с кем она действительно обожала вести долгие, интеллектуальные беседы и с удовольствием делила дневные трапезы. Правда, как бы этот человек ни напрашивался составить ей компанию и вечером, ужинала княжна неизменно в одиночестве. Холодная, неприступная для всего остального мира Кантемир берегла свою пылкость и страсть лишь для одного-единственного мужчины на свете — русского императора.
Этим интересным попутчиком был Савва Владиславич-Рагузинский. Блистательный эрудит, хитроумный серб, который прекрасно знал Италию, бывал здесь не раз и оброс густой сетью полезных связей. Ему и карты в руки.
Мария была женщиной умной и уже неплохо изучила образ мыслей своего венценосного покровителя. Она прекрасно понимала, что искусство искусством, но Рагузинский выполняет в Италии куда более важные, тайные поручения Петра Алексеевича. Савва был опытным шпионом. И теперь, получив от государя четкие инструкции, блестяще разыгрывал свою партию.
И пока Мария Дмитриевна томилась в Амстердаме, ожидая вестей, в Италии кипела невидимая работа. На вечерние посиделки в резиденцию Рагузинского, словно мотыльки на свет, слетались весьма знатные представители великих северо-итальянских домов. Миссия Саввы изрядно взбудоражила местную аристократию, пробудив жгучий интерес к далекой, набирающей силу России.
В светлых умах итальянских патрициев начала зреть смелая мысль: а что, если в обозримом будущем использовать русского медведя, чтобы разжать железную хватку австрийских Габсбургов? Если не ради обретения полной независимости, то хотя бы для того, чтобы выторговать себе куда большие преференции и автономию.
Раскусив истинные мотивы блистательного русского эмиссара, итальянцы не стали закрываться. Напротив, они охотно, с заговорщицкими улыбками делились с Рагузинским ценнейшими политическими и военными сведениями. Незримая дипломатическая паутина плелась безупречно.
Она страстно желала как можно быстрее завершить свою миссию и вернуться в Петербург. Особенно теперь, когда до Амстердама докатились тревожные слухи, что русский государь лично отправится на войну. Вся Европа только и судачила о том, что Россия вот-вот получит тяжелую оплеуху от Крымского ханства, подкрепленного свирепыми ордами янычар…
Как же отчаянно Мария хотела находиться в этот момент рядом с ним — с тем единственным, кого поистине полюбила. Ей казалось, что еще четыре года назад она была без ума от императора — того, прежнего Петра, который одновременно и восхищал ее, и вызывал противоречивые чувства на грани отторжения. Пьяный, резкий, порой похабный… она все равно любила его. Но теперь! Каким стал Петр Алексеевич сейчас… Каким внимательным, глубоким и чувственным он умел быть, и как невероятно он изменился!
Вдали от него женщина мучительно томилась. Она в упор не замечала других мужчин, которые неизменно вились вокруг нее, куда бы она ни приехала. В Европе, несмотря на то что княжна старалась не задерживаться ни в одном городе дольше пары дней, ее уже успели прозвать «Ледяной русской принцессой». В кулуарах шептались: раз она столь красива и сказочно богата, но не позволяет ни одному кавалеру даже поцеловать свою руку, не говоря уже о большем — значит, сердце ее изо льда. Ну и, конечно же, с ней «что-то не так».
Деликатный стук в дверь прервал размышления любимой женщины русского монарха.
— Войдите! — позволила Мария Дмитриевна.
Она мгновенно подобралась, пересела на самый край кресла и грациозно, по-светски выпрямила спину.
На пороге просторной комнаты — в небольшом, но роскошном особняке, снятом в лучшем районе Амстердама, — показался князь Борис Иванович Куракин.
Еще один ухажер. Впрочем, этот хотя бы отличался дипломатичной ненавязчивостью. В свое время он лишь вскользь дал понять, что был бы весьма не прочь добиться ее расположения, но, натолкнувшись на холодную вежливость, черту переступать не стал.
Да и в целом, будучи послом России во Франции и находясь в Париже, хитроумный Куракин каким-то шестым чувством уловил масштаб изменений, происходящих в Петербурге. Ему хватило ума понять: на трон словно вернулся тот самый, молодой и невероятно деятельный Петр Алексеевич, который не мог прожить и дня, чтобы не выпустить указ, не вникнуть в чертежи или не поработать в мастерской.
А уж коль государь решительно бросил пить, заменив шумные ассамблеи изматывающей систематической работой — то, как правильно смекнул князь, нужно срочно соответствовать новому курсу. Иначе старые элиты, привыкшие к вольнице, утянут его на дно вместе с собой.
А рыльце у Бориса Ивановича, как и у многих сановников, было в изрядном пушку. В последние годы при Петре Великом мало кто не пользовался своим положением в личных целях. Вот и русское посольство во Франции
