ежели вначале наворотится всякого, так и не без того, да только ведь любое дело вначале без гладкости идёт. Говорят же, что блин первый всегда комком случается, так и здесь. Да только без вот этого первого блина-то и другого не бывает, всегда начинать-то тяжко, зато после дело идёт уже как надо…
— Иван Иванович, дорогой, вы только вот такое не начинайте там в столице-то рассказывать, а иначе не увидим мы больше Ивана Ивановича Ползунова, как пить дать не увидим, — опасливым голосом проговорил Модест Петрович.
— Так разве для того я в столице дело заводить да разговоры думаю, чтобы всё сразу и прекратить! — удивился Иван Иванович. — Я же с чиновниками собираюсь беседы составлять, а с ними разговор о выгоде надобно об их личной подразумевать, вот тогда и сладится всё. А выгода здесь самая прямая. Ежели богадельню ставим, так значит и народа помирать меньше станет, а от сего и выработка пойдёт в казну крепкая, да и оброка соберётся побольше, ежели по людям-то сей оброк соизмерять. Здесь в первую голову у чиновника интерес надобно обозначить, а разговоры всякие, какие мы вот с вами здесь ведём, так это не для чиновничьих ушей ведь, а так… — Ползунов перед собой покрутил ладонью. — Это нам для общего понимания да для понимания совести нашей.
— Ну, здесь-то оно и ладно, здесь-то я с вами в полной солидарности пребываю, — успокоился Модест Петрович и открыв ящик положил в него альбом с гербарием. — А вы знаете, ведь вот эта ваша мысль про богадельню да снадобья лекарственные из здешних растений, это ведь и верно может полезным оказаться.
— Не может, дорогой Модест Петрович, не может, а станет, уж поверьте мне, что так и случится, — твёрдо сказал Ползунов.
* * *
Полковник Жаботинский поманил к себе пальцем того самого мужичка, что недавно выдернул из производственной территории завода:
— Поди-ка сюда.
Мужичишка осторожно приблизился:
— Слушаюсь, ваше благородье, чего изволите?
— Пойдём-ка со мной, пока никого здесь не видно, да тебя никто со мной не приметил, — Пётр Никифорович пошёл в сторону Канцелярии, а мужичишка, озираясь, посеменил за ним.
Приблизившись к зданию Канцелярии, Пётр Никифорович резко повернул и пошёл на задний двор. Там, с обратной стороны здания было две двери. Одна вела в комнаты прислуги, где проживал и канцелярский сторож, а вторая являлась чёрным ходом в саму Канцелярию. Именно в дверь чёрного хода и вошли оба — полковник Пётр Никифорович Жаботинский и безымянный мужичишка.
Внутри они прошли по короткому коридору и поднялись на три ступеньки к ещё одной двери, которую можно было и пройти мимо, так как она почти сливалась с кирпичной стеной.
Пётр Никифорович открыл дверь и вошёл, кивнув мужичку чтобы шёл следом.
Внутри было небольшое помещение с двумя стульями и столом.
— Садись, — кивнул Жаботинский на стул.
Мужичишка нерешительно присел на самый краешек стула и пугливо огляделся:
— Ваше благородье, так, а чего это?..
— Сейчас… — полковник подвинул второй стул к столу и сев на него выдвинул из стола ящик для бумаг. — Вот, садись напротив за стол, — приказал он мужичишке, положив перед ним листок бумаги и перо. — Сейчас вот и покажешь, как ты хочешь от наказания несправедливого своего избавление получить, — он достал чернильницу и поставил рядом с пером и бумагой.
— Так, а чего писать-то? — в полной растерянности от такого неожиданного развития событий пролепетал мужичишка.
— Пиши, что трудишься на заводе у начальника Ползунова, что завод, как ты недавно узнал, перешёл в казённое ведение, вот посему и решил письмо сие составить да жалобу свою изложить…
Мужичишка взял перо и пододвинул к себе листок. Он посмотрел на свои руки и в нерешительности поднял взгляд на Жаботинского:
— Замажу ведь, листок-то…
— Ничего, хотя… — Пётр Никифорович выдвинул другой ящик стола, но тот оказался пуст, тогда он достал из кармана широкий платок и бросил через стол мужичку, — На вот, руки оботри!
Мужичок посмотрел на платок, потом на Жаботинского, опять на платок.
— Бери-бери, — кивнул полковник. — После уже и писать начинай.
Нерешительно взяв платок мужичишка обтёр им руки и вновь в растерянности посмотрел на Жаботинского, а рука потянулась вернуть платок обратно.
— Ты чего мне его суёшь-то⁈ — брезгливо отмахнулся рукой Пётр Никифорович. — Вон, к стене брось пока.
Встав со стула и аккуратно положив грязный платок на пол у стены, мужичишка сел обратно и опять пододвинул к себе листок:
— Так, а начать-то с чего? — он вопросительно посмотрел на полковника.
— Начни с того, что я тебе сейчас сказал, что ты такой-то и трудишься… А тебя звать-то как кстати?
— Спиридоном меня зовут, Спиридон Агафонов сын…
— Вот, так и начни, мол, пишет смиренный раб Спиридон Агафонов сын, в услужении на Барнаульском заводе Её величества нынче, на казённом горном, при котором и посёлок имеется… Давай, начинай уже, а то хватятся тебя, да после уже и не открестишься…
Мужичишка начал писать, а полковник Жаботинский диктовал ему по ходу дела:
— Так, написал про посёлок?
— Ага…
— Так, далее пиши, что, мол, пребываешь здесь уже… Сколько ты здесь уже?
— Так это…
— Да впрочем не важно это, просто укажи, что при заводе пребываешь и на плавильном производстве тебя используют ежедневно как положено по твоему приговору…
— Ага, готово…
— Далее пиши, что навыки имеешь и обучен грамоте да счёту, рисованию и вообще художествам всевозможным, да ещё про пение своё добавь, мол, поёшь не абы как, а по нотным тетрадям…
— Ага, написал…
— Так, теперь указывай, что при всех твоих навыках, которые и начальнику Ползунову ведомы, служить тебя сей начальник посылает на работы строительные, а ты можешь пользу службой своей оказать и при чертёжной, и при прожектировании дел строительных, о чём ты начальнику Ползунову прошение устное излагал, да тот слушать не стал…
— Так ведь не излагал я ему ничего, ваше благо…
— Ты наказание своё снять желание имеешь?
— Это да, имею со всей своей надеждою! — воскликнул мужичишка.
— Вот и пиши тогда всё необходимое, ведь ежели так требуется, то уж верно я получше твоего знаю чего да как!
— Слушаюсь, ваше благородие, — мужичишка продолжил писать. — Ага, вот, готово…
— Так… теперь
