Вы же не пьёте — два часа чашка стоит.
— Буду пить.
— Сахара — две ложки?
— Одну.
— Одну — это несерьёзно, Павел Васильевич. Голова — от сахара работает. Две.
На этом — закончили. Я вышел из правления — в мартовскую ночь, тёмную, звёздную, холодную. Снег хрустел. Фонари горели — газовые, мои фонари. Дым — из труб, тёплый, домашний.
Нина перехватила меня на следующий день — утром, до начала рабочего дня. Пришла — раньше всех, ждала у кабинета. Платок — серый, пальто — тёмное, блокнот — в руке.
— Павел Васильевич, на два слова.
— Слушаю, Нина Степановна.
Мы вошли в кабинет. Нина села — на своё обычное место, у стены, прямая, как линейка. Тридцать пять лет в партии — осанка — армейская.
— Павел Васильевич, — она говорила тихо, но — весомо. Каждое слово — как гвоздь, вбитый точно. — Я — записала в протокол. Всё оформлю — как положено. Решение бюро обкома есть — значит, партийная линия — соблюдена. Вопросов ко мне — не будет. Но я хочу спросить вас — не как парторг. Как… — она помедлила, — как человек, который пять лет работает рядом.
— Спрашивайте.
— Вы — знали. Что Стрельников предложит хозрасчёт. Вы — знали заранее.
Не вопрос — утверждение. Нина — не глупая. Нина — наблюдательная. За пять лет — насмотрелась: Павел Васильевич знает наперёд. Не всё — но многое. Слишком многое для председателя колхоза из курской деревни.
— Знал, — сказал я. Коротко. Без объяснений. Объяснений — не будет. И Нина — не ждёт. За пять лет — научилась не ждать.
— И — сработает?
— Сработает.
Она помолчала. Посмотрела в окно — мартовское солнце, снег, крыши.
— Павел Васильевич, — сказала тихо. — Я — тридцать пять лет в партии. Я видела — много. Кампании, перестройки, реформы — каждые пять лет что-нибудь новое. И каждый раз — обещания: «теперь-то заживём», «теперь-то наладим». И каждый раз — одно и то же. Бумага, совещания, показуха.
— Это — не показуха.
— Знаю, — она кивнула. — Потому и спрашиваю. Потому и — волнуюсь. Потому что если это — настоящее… если хозрасчёт — настоящий… то вы понимаете, что будет, если не получится? Люди — поверили. Кузьмич — поверил. Зинаида Фёдоровна — три часа сидела вчера, я знаю. Антонина — уже магазин считает. Если не сработает — они не простят. Не вам — себе. За то, что поверили.
Нина Степановна Козлова. Парторг. Щит. Соратник. Человек, который боится — не за себя, не за партийную линию, не за протокол. За людей. За Кузьмича, который мнёт кепку. За Зинаиду Фёдоровну, которая ставит вопросительные знаки каллиграфическим почерком. За Антонину, которая мечтает о магазине.
— Нина Степановна, — я встал. — Сработает. Я — отвечаю.
— Отвечаете, — она повторила. Посмотрела — прямо, в глаза. Долго. — Верю.
Встала. Поправила платок. Вышла.
«Верю» — от Нины Степановны — дорогого стоит. Буквально — дорогого: за этим «верю» — тридцать пять лет партийного стажа, десятки кампаний, сотни обещаний, тысячи разочарований. И — одно «верю». Мне. Председателю, который появился ниоткуда пять лет назад, перевернул колхоз, перевернул район, добрался до области — и каждый раз — оказывался прав. Нина — не понимает, как я это делаю. Не понимает — откуда знаю. Но — верит.
И это — ответственность. Тяжелее ордена. Тяжелее стрельниковского контроля. Тяжелее отчётов в обком. Потому что орден — можно снять. Контроль — можно обойти. Отчёт — можно написать. А доверие — если потеряешь — не вернёшь.
К концу марта — система была запущена.
Не полностью — на треть, может, на четверть. Кузьмич — вёл тетрадку (солярка, удобрения, семена — по дням, его почерком, кривым, но — разборчивым). Степаныч — опередил: завёл отдельный журнал, расчертил сам, без подсказки, с графами, которых я не просил (маршруты, километраж, время простоя). Митрич — молчал и считал. Его тетрадка — чистая, аккуратная, цифры — мелким почерком, без помарок. Я заглянул — и понял: Митрич не просто записывает. Митрич — анализирует. В уме. Без терминов, без формул — но анализирует. Его двадцать семь центнеров — при минимальных затратах. Рентабельность — выше, чем у Кузьмича. Я это подозревал — теперь знал.
Зинаида Фёдоровна — сидела до десяти каждый вечер. Я приходил — как обещал. Полчаса — иногда час. Она спрашивала — я отвечал. Она проверяла — я перепроверял. Ведомости — росли, множились, обрастали пометками, вопросительными знаками и — цифрами. Первые цифры хозрасчёта — настоящие, посчитанные, с точностью до копейки. Каллиграфическим почерком.
Антонина — привезла из райцентра тетрадь в клетку — «общую», девяносто шесть листов. Сказала: «Для переработки. Буду записывать — сколько молока взяла, сколько масла вышло, сколько — по цене». Я посмотрел — и понял: Антонина не нуждается в объяснениях. Антонина — уже считает. Пять лет — в переработке, каждый день — литры, килограммы, рубли. Ей нужна была не лекция — разрешение. Разрешение — считать открыто. Не в голове — на бумаге. Не «для себя» — для колхоза.
Андрей — тихий, молчаливый, с тетрадкой, в которой — путевые листы первой бригады. Аккуратным почерком — тамариным, школьным. Каждый день — солярка, километраж, часы работы. Кузьмич ему диктовал — ворчливо, но — диктовал. Отец и сын — за одним делом. Новым делом.
Крюков — принёс нормативы расхода удобрений по полям. Двенадцать страниц, от руки, с таблицами, которые выглядели как дипломная работа по агрохимии. «Погнали» — сказал, положил на стол и ушёл. Нормативы — точные, детальные, по каждому полю — азот, фосфор, калий, ожидаемая прибавка урожайности, расчётная стоимость. Крюков — агроном от Бога, и когда ему дали экономический инструмент — он применил его с той же точностью, с которой рассчитывал севооборот.
Нина — следила. Молча, из-за блокнота. Записывала — что-то своё, партийное, мне не показывала. Но — следила. И каждый раз, когда я ловил её взгляд, — в нём было одно: «Сработает?» И я — каждый раз — кивал: «Сработает».
Лёха — завхоз — загрустил. Три склада — раньше он вёл общий учёт: пришло столько, ушло столько, остаток — столько. Теперь — каждый расход привязан к бригаде. Каждый мешок цемента — к объекту. Каждый литр солярки — к путевому листу. Бумаг — вдвое. Лёха — двадцать восемь лет,
