весь мой взвод.
— Нужно сделать фотокарточку, — заявил он.
— Это хорошо, бойцы рады будут, — кивнул я. — У нас там в штоленке, — кивнул за спину. — Сосна наряженная стоит, ёлкой работает. Но свет — скудный.
Зорин посмотрел на меня, прикинул:
— Со скудным светом мы работать умеем. А фронтовая сосна-ель в осажденном Севастополе — это великолепная деталь. «Даже в осаде, на передовой, идет жизнь, и бойцы встречают Новый год», — тихо, для себя, опробовал строчку будущей статьи. — Идемте! — поднялся на ноги.
— Взво-о-од, ко мне! — скомандовал я.
Наши были неподалеку, быстро собрались, и мы под завистливыми взглядами других взводов пошли в штольню.
— Лучше б пожрать привезли, чем карточки щёлкать, — буркнул Гонтаренко вполголоса. — Карточкой сыт не будешь.
— Ничё, — отозвался Владимир. — На карточке хоть в газете побудем. Жёнка увидит — порадуется, что живой.
— Это да, — смягчился Гонтаренко. — Жёнка — другое дело.
Собрались у ёлки. Началась толкотня.
— Я посередине! Я красивый! — заявил Реваз.
— Куда ты, усатый, лезешь, — оттирал его Дёмин. — Дай людям встать.
— Командир посередине должен, — рассудил Владимир. — Товарищ лейтенант, давайте в центр.
— Да я с краю постою, — отмахнулся я.
— Не положено с краю, — возразил Калюжный. — Ты командир. Командир завсегда в середине. У нас на флоте перед съёмкой знаешь как строили? По росту и по чину. Красиво выходило. А вы, пехтура, стадо стадом толчётесь.
— Так Гонтаренко флотский, а толкется больше всех! — справедливо парировал Колька.
— Товарищ мичман, отладьте построение, — делегировал я власть Петру.
Калюжный с серьёзным видом принялся расставлять. Меня — в центр, рядом командиров отделений, бойцов по краям, Кольку — вперёд, как самого молодого, на корточки. Колька оробел перед камерой, заёрзал.
— Не дёргайся, — шикнул на него Хасанов.
— Я не дёргаюсь. Я первый раз фотографируюсь.
— Первый раз? — удивился Реваз. — Совсем?
— Совсем. У нас в деревне фотографа не было.
— Тогда замри красиво, дорогой. На всю жизнь карточка.
Фотограф долго возился — ставил камеру на треногу, велел добавить окопных свечей, добыл где-то пяток керосинок — освещал сцену как мог. Что-то пробормотав про выдержку и «не могли наверху поставить чтоли?» он долго колдовал над техникой.
— Замерли! Не шевелиться! Снимаю!
Мы замерли. Весь третий взвод — у кривой сосёнки, увешанной гильзами и бинтами, в свете окопных свечек. Я в центре. Калюжный слева, Реваз справа, оба усатые, оба довольные. Дёмин с трубкой — буркнул, что трубку не вынет, так и снялся. Владимир — солидный такой, руки по швам, чтобы жена увидела, какой он красивый и стойкий воин. Хасанов — молча, прямо. Гонтаренко — причесался пятернёй за секунду до. Колька впереди, на корточках, замер, глаза в объектив, серьёзный до ужаса — первый раз в жизни.
Щёлкнуло.
— Готово. Хороший кадр.
— Когда карточку увидим? — спросил Колька.
— Не скоро, — сказал Зорин. — Проявить, отпечатать — тут с этим тяжело, сами понимаете. Пришлю, когда выйдет. Адрес полевой почты оставьте.
Я оставил. Хороший кадр. Живой.
Военкоры после этого куда-то ушли, а мы принялись устраивать новогодний стол. С учетом хренового снабжения он получился почти роскошным, и во многом это заслуга Реваза. Мы всем взводом поскребли по сусекам, я придавил жабу и выставил последнюю свою банку трофейных персиков, у кого-то в загашнике нашлась тушенка, у других — лук, сухари, немного чаю и сахара.
Реваз размочил сухари, растёр с тушёнкой и луком, получилось вроде паштета. Собрав крупы, мы сварили ее, чуть сдобрив жалкими остатками сала. Реваз откуда-то достал горсть сушеных фруктов — сказал, с самого дома берег.
— Из Телави кусочек лета, мужики, — объявил он. — Мать собирала. Для особого случая берег. А куда еще особеннее?
Просто съесть горсточку чернослива, кураги и жменю ягод — только бойцов дразнить. Решили сварить компот. Получился слабенький, но до умопомрачения пахнущий далеким, теплым грузинским летом. Усилили банкой с персиками — получилось слаще, и пусть каждому досталось совсем чуть-чуть теплых кусочков, этого хватило, чтобы прочувствовать праздник.
И какой Новый год без подарков? Хорошо, что мой запас трофеев и казенного имущества (честно сэкономленного!) позволил мне подарить всему взводу хоть что-то. Одинокая папироса или химический карандашик — тот еще подарок, но радости от них много. В ответ бойцы задарили меня так, что я реально растрогался — самодельный кисет из тряпицы, выстроганная из дерева ложка, фигурка из патронной гильзы, те же папиросы, а Хасанов обрадовал хорошими рукотворными ножнами — я с удовольствием вложил в них нож Гарика, сдав Бережному свои старые, потрепанные и порванные осколком.
Полночь отмеряли по часам. Непривычно как-то — мы даже тогда и там старались хотя бы в смартфоне нужную передачу запустить. Непривычно, но от этого только ценнее. Сухой закон во взводе железный, но сегодня — можно. Маленькая фляжка со спиртом давно дожидалась своего часа. Разлили — каждому совсем на донышке. Колькину порцию я влил в его компот под дружный гогот бойцов и протесты самого Кольки. Рано ему пить, но разве воевать — не рано?
— Ну, — поднял я кружку. — С наступающим, мужики. Дожили до сорок второго. Не все дожили — помянём, кто не дожил. Сашка. Гоча. Тарас. Кулик. Загоруйко, Серов, Скворцов — все, кто с нами шёл и не дошёл. Вечная им память.
Выпили молча, не чокаясь. Помолчали.
— А теперь, — я снова поднял. — За живых! За то, чтоб сорок второй пережить! Чтоб в сорок третьем за другим столом собраться, побогаче! И — за победу, мужики!
— За победу!
Чокнулись, выпили. И тут уже — загомонили, заулыбались, ожили.
— Реваз, командир-то тосты говорить не умеет, — подколол меня Калюжный. — Ну-ка покажи, как надо!
Грузин показывал минут десять, пока его не попросили закруглиться бойцы. Реваз неохотно закруглился, мы допили остатки и навалились на небогатую закуску. Минут за пять смели все. Никто не наелся, но настроения это не убавило — мы сидели, потягивали остатки компота, разговаривали и пели песни.
Под утро Калюжный вытащил меня покурить на поверхность. Над Севастополем стояла тихая новогодняя ночь.
Сорок второй год наступил.
Глава 6
Голод неумолимо крепчал. Второго января пайки снова урезал, а к пятому числу кожаные ремни казались
