Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

— Пережитки старого мышления, — предположил я.

— Опять Макарий попов своих, что деток переморили, выгораживать станет, — поморщился Иван Васильевич. — В гордыню впал, как патриаршество принял, — поднял взгляд на меня. — Сказывали — у тебя по зиме гостил?

Зачем спрашивать, если и так все знаешь?

— Гостил, — спокойно подтвердил я. — В лихорадке слег. Епископы перепугались, погрузили его в карету с обогревом, да в поликлинику привезли.

Карета — мой подарок. Обогревается железным ящиком с углями.

— Две седмицы выхаживали, — продолжил я и признался. — Испугался я тогда — помрет у меня в гостях, что Русь скажет?

— Помер, и Бог с ним, прости-Господи, — перекрестился Иван Васильевич.

— … е…ий…А…а…ович, — донес ветер обрывки моего имени-отчества.

— Вредный стал, мочи нет, — продолжил Государь и прямо спросил. — Сколько Макарию еще осталось?

У нас о Макарии с Государем мнение разное — я старика всей душой люблю. Умница, эрудит, за просвещение радеет, мне по гроб жизни за патриаршество обязан. Не личное, а как церковный институт, который образовался в Третьем Риме. Тогда, в лихорадке, Макарий мне прямо так и заявил — человек-то помрет, а Патриарх, слава Богу, останется.

Я развел руками:

— Сие только Господу ведомо.

Заметив раздражение на лице Ивана, исправился:

— Плох Макарий — организм крепкий, но свое уже почти отработал. От полугода до трех на выпуклый глаз.

— Подождем, — удовлетворенно буркнул Государь. — А мне? — неожиданно ухмыльнулся.

Подкалывает — гадания мои точными при всем желании не назовешь.

— Многие лета, — ответил я формулой.

Пока Царь грозил мне пальцем, издалека послышалось более разборчивое:

— Гелий Далматови-и-ич!..

Узнал голос — Никодиму Петровичу принадлежит, моему «походному» археологу средневекового (то есть максимально общего) толка.

— Кто там надрывается? — повернулся на звук Царь.

— Ученый мой. Дозволь его принять? Он так орать за зря не будет.

— Принимай, — дозволил Государь.

Вид недовольный, но любопытство на лице прятать нужным не считает.

— Гелий Далматови-и-ич!!! — облачко пыли и спины верховой дружины пока не позволяли увидеть ученого, но вопль его уже близко.

Дружинники уплотнились, организовав проход для визитера.

— Гелий Далматови-и-ич!!! — одновременно с новым криком в «коридоре» появился взмыленный тридцатилетний тощий бородач на еще более взмыленном коне. — Гелий Далматович, беда!!! — конкретизировал он и принялся натягивать уздцы, остановив коня аккурат около телеги. — Морозовская дружина ценнейший научный экземпляр отдавать не хочет! — наябедничав, осознал, кто со мной в телеге сидит и прямо с коня рухнул лицом в дорожную пыль. — Не вели казнить, великий Государь!

— Не велю, — пообещал Иван Васильевич. — Забирайся к нам, — пригласил и, пока светило отечественной археологии поднималось, спросил. — Как звать?

— Никодимом, Государь! — отвесив поясной поклон, ученый запрыгнул на телегу. — Сыном Петра, — представившись, жалобно посмотрел на меня.

— Садись, — хлопнул я по сиденью рядом с собой. — Да рассказывай.

— Садись, — подтвердил Иван Васильевич.

Никодим сел:

— Впереди — река, из обрыва ее кость торчала. Морозовские сами выкопали. Оказалось — череп гигантского оленя, навроде того, что в музее Мытищинском выставлен, только у нас по кусочкам собран, а сей — целый, с рогами! — помрачнев, ученый добавил. — Был. Ежели бы Вадим, меньшой наш археолог, не углядел, как Морозовцы черепом сим друг дружку бодать пытаются, мы бы и не узнали. Прошу тебя, Гелий Далматович, спаси находку!

— Морозовские, значит, — хмыкнул Государь.

— Надо ехать, — сообщил я ему.

— Поехали, — решил развеяться Иван Васильевич. — Коня мне!

— И мне коня, — добавил я.

— Двух, Гелий Далматович? — указал Гришка на лошадку Никодима.

В мыле и дышит тяжело. Заслужила отдых.

— Двух, — подтвердил я.

Глава 8

Когда мы оседлали коней и бодрой рысью направились вперед, где частично состоящий из «детей боярских» арьергард уперся в реку Березину, нас словно сама собой окружила дружина. Две — Государева и моя — поэтому смотреть диковину мы поехали отрядом в пару сотен человек.

Всюду голоса, скрипы, стуки и топот. Всюду люди, кони и телеги. Все как один расступаются и приветствуют Ивана Васильевича земным поклоном, а после него сразу же берутся обратно за поводья, ремни, колеса, мешки и ящики. Исполинская змея армии почти остановилась и начала оживленно готовиться к двухдневному отдыху на берегу Березины — нужно подождать отставший обоз, поэтому переправляться будем только через пару дней. Миновав сооружающиеся на лугу и поредевшем лесочке шалаши, палатки и шатры людей побогаче, мы ускорились, и через пять минут скачки увидели блеснувшую на солнце ленту реки.

— Вадим твой череп-то отдать просил, или просто до тебя побежал? — спросил Царь Никодима.

— Просил, Государь, — поклонился ученый прямо в седле. — У нас милостью твоей великой грамотки есть, о праве изымать уникальные археологические находки, ежели они не сделаны из серебра, золота да других ценных материалов.

Года четыре назад у Ивана Васильевича я такую попросил, поняв, что народу косточки да горшки битые не шибко интересны, зато интересно время люда ученого тратить на вопросы да торг. «Кости и осколки» здесь описывают львиную долю находок, потому что иным на Руси спокойно пользуются — недавно один из наших командированных печников в доме «дитя боярского» котел нашел аж десятого века, со штампом мастера французского. Рассказал, мы выкупили, печник получил премию за внимательность, а я сильно задумался — сколько вообще достойных музея артефактов бытовыми предметами в хозяйствах служа?

— Помню грамотку сию, — соврал Царь. — А морозовские, стало быть, не отдали?

— Не отдали, и даже не продали, Государь. Да еще и зубы выбить грозились.

Я едва удержался, чтобы не поежиться, и потрогал языком лунку на месте верхней левой «семерки». Загнила, собака такая. Дырочка крохотная, и в мои времена это даже проблемой бы не считалось, а в этом я решил не рисковать здоровыми зубами, и очаг заражения велел удалить. До сих пор кошмары о том, как я к креслу ремнями пристегнутый сижу, а ко мне доктор со щипцами подходит… Спаси и сохрани от кариеса поганого, Господи!

Крутой берег уже успели обжить