них статьи, если откопаю что-то интересное!
— Вот это круто! — порадовался я за нее. — Решила на журналиста поступать?
— Посмотрю. На журналиста проще и ближе. А нормальный литературный институт нашла только один, который имени Горького в Москве.
— Вот и поступай сразу туда, — посоветовал я. — Туда попасть будет даже проще, чем на журфак, потому что кому он сейчас нужен? Юристов и экономистов там не выпускают.
— Стремно, — повела плечами Саша, — где Москва, а где я… Но время есть, подумаю. Пишут, что там не только дают общежитие, но и кормят обедами.
— Довольствоваться малым и самым простым — неправильно, — высказался я. — Ты талантливая, все получится. А чтобы подумать, время есть. Тем более у тебя будет практика, а где практика, там уверенность.
В голове звенело от музыки, в душное помещение не хотелось, и мы оперлись о деревянную ограду и молча смотрели, как светлеет небо. За спиной открылась дверь, но мы даже не обернулись.
— Вот вы где! — донесся голос деда. — Собирайтесь, едем встречать рассвет!
Уезжать было грустно. Казалось, в моей душе сейчас, как в зале после вечеринки: пусто, пыльно, повсюду фантики и чужие следы.
Но лист разрушает почку, росток — семя. Чтобы возникло новое, старое должно остаться в прошлом. Переглянувшись с Гаечкой, мы вернулись в зал, где все в спешке собирали вещи, а директор подгонял. Взрослые были счастливы и наперебой благодарили деда.
Никто не наклюкался, не стал буянить, не подрался. Люди счастливы, у них остались воспоминания яркие, как самоцветы. Значит, все не зря.
Может, таймер оживет?
Посмотрим.
Глава 7
Не думал, не гадал он
Закончились экзамены, отгремели выпускные, и теперь школьный двор заполонили ожидающие обеда московские дети. Было им десять-двенадцать лет. Одна группа играла в городки, другая под надзором воспитателя — в «машина едет, едет, стоп». Третья — в фантики.
Их смена подходила к концу, слышал, им понравилось, и некоторые останутся на вторую смену. За жаркий и сухой июнь дети загорели, их волосы посветлели, а на облупленных носах выступили веснушки.
Следующая смена — ребята постарше, но не мои московские друзья. Олег и Лекс — выпускники, им еще вступительные сдавать, которые как раз в июле, как и сессия у Алекса, который обещал непременно приехать.
Навестить директора согласился весь класс, всех возмутило, как Еленочка завалила Попову. Те, кто хорошо учился, понимали, что Натка отчасти сама виновата, отнеслась к экзамену халатно — получила «пару». Самой пострадавшей не было, сдав последний экзамен, она в школе не появлялась, общалась только с Белинской. И, если верить Ксюхе, загрустила и даже на дискотеку не ходила.
В кабинете директора не оказалось. Бегает где-то, готовится к приему большого количества гостей. Я оглядел свое воинство: нет Пляма, Фадеевой, что ожидаемо. Зато пришел Карась, и Желткова смотрит на меня влажными глазами, не понимает, что ответных сигналов я не подаю, обманывает себя. Однако, надо отдать ей должное, Любка не виснет на мне, не тянет в сторону, чтобы вытрясти из меня признание.
— И долго ждать дрэка? — спросил Карась, глядя на часы.
— Никто не знает, — пожала плечами Баранова.
— Скоро придет, ему-то, кроме своего кабинета, спрятаться негде, — уверил их я.
Сквозь стекла галереи я увидел идущую в нашу сторону Аллочку, его секретаршу. Она сразу сообразила, чего нам надо:
— Вы к Геннадию Константиновичу? Он придет минут через пять.
— Спасибо, — хором грянули мы, глядя, как она открывает директорский кабинет и исчезает там.
Аллочка нас обманула, директор появился быстрее. Увидел нас, сбавил шаг, глянул на огромные настенные часы и упер руки в боки.
— И что это за делегация?
В голове крутилось: «Челом бить пришли, боярин! Извольте выслушать!»
— Поговорить хотим, Геннадий Константинович, — сказал я примирительно.
— Хм… Все сразу?
— Можно всем сразу, можно — с парламентерами…
Я заметил знакомые ножки на лестнице. Туфли-лодочки, черная юбка… Цок-цок, цок-цок. Еленочка. Неудобно-то как, мы пришли как раз-таки ее обсуждать. Ни о чем не догадываясь, она улыбнулась и поспешила к нам. Одноклассники запереглядывались.
— Ребята! — воскликнула она. — Вы что-то забыли? Зачем вы пришли?
— Переговорить с Геннадием Константиновичем, — отчеканил я. — По личному вопросу.
Она заподозрила неладное, пошевелила бровями и предложила перед тем, как убежать:
— Если есть проблемы, обращайтесь, обсудим.
Сделалось неудобно. Может, догнать ее и внушить, что она поступила некрасиво? Попова извинилась — она извинение приняла, значит, война закончена. То, как она поступила с Наткой — все равно что ударить в спину или вероломно нарушить мирное соглашение.
Если попробовать внушить… Еленочка довольно сильная и волевая, на нее может не подействовать, и она на меня окрысится. А донести по-человечески вряд ли получится. Или все-таки получится? Что она мне сделает? Загнобит? Пусть попробует, я могу показать, что знаю биологию получше нее.
Нет, не получится донести. В двадцать пять лет пора научиться понимать, где белое, а где черное, и если этого понимания нет, то значит, просто человек такой.
В общем, вне зависимости от того, как она себя поведет, мне нужно, чтобы нашей классной стала Илона Анатольевна. Не просто нужно — жизненно необходимо. Решу с директором, потом поговорю при случае с Еленочкой.
— Ну, что такое? Говорить будете? — спросил директор.
Баранова подождала, пока за Еленочкой закроется дверь, и ответила:
— Мы хотим, чтобы нашей классной стала Илона Анатольевна, а не Елена Ивановна.
Глаза дрэка полезли на лоб. Наверное, он думал, что молодая Еленочка нам ближе. И вот оказывается, что мы почему-то хотим возрастную англичанку.
— Если это важно, наши родители напишут соответствующее заявление, — проговорил Илья.
И тут директор нас удивил:
— Кажется, я догадался, почему так. Из-за Поповой?
Все требовательно уставились на него. Директор раздул ноздри и сказал примирительным тоном:
— По этому поводу Елене Ивановне я уже все высказал, и не только я. Но ваша Попова действительно не подготовилась! Так что ситуация спорная.
— Очевидная, но трудно доказуемая, — уточнил я. — Мы ничего не имеем против Елены Ивановны, она просто, видимо, имеет недостаточно опыта, но доверять такому человеку мы не сможем, в отличие от Илоны Анатольевны, которая каждому, как вторая мать.
Все закивали. Директор раздул ноздри, потер подбородок, кивнул своим мыслям.
— Хорошо. Подумаю, что можно сделать.
— Нам бы хотелось решить ситуацию бесконфликтно, — улыбнулся я.
Он кивнул.
— Можете идти. И… спасибо за доверие!
Он исчез у себя в кабинете, а мы некоторое время стояли возле стенда, откуда убрали расписание. По коридору незнакомые грузчики таскали парты, кровати, матрасы, доносились грохот и ругань.
— Думаешь, получится? — спросила Гаечка почему-то шепотом.
— С
