ним, с интервалом в пять метров, встал следующий, дядя Коля Федотов, шофер колхозного ЗИЛа, пятьдесят лет, молчаливый и жилистый. За ним еще один, и еще. Ряд косцов растянулся по лугу, и трава начала падать полосами, как волосы под машинкой.
Я встал в конце ряда, после Витьки Мосина. Витька косил уже третий год, криво, с огрехами, но косил.
У меня второй сезон. То есть у бывшего Лехи второй. А у меня настоящего только первый.
В тридцать семь лет я умел многое. Бегать, плавать, стрелять, фехтовать, ездить верхом. А вот косу я совсем не держал в руках.
Как-то так получилось. Видел по телевизору, в документальных фильмах. Знал как косить в общих чертах.
Маятниковое движение, разворот корпуса, пятка косы к земле. Как фехтование, работает не инструмент, а тело. Но одно дело знать, другое делать самому.
Взялся за рукоятки. Левая нижняя, у пятки косовища. Правая верхняя, на уровне груди.
Расставил ноги, чуть шире плеч, развернул корпус вправо, коротко замахнулся, и повел косу влево, по дуге, как показывали.
Первый прокос, и все неправильно. Коса пошла высоко, срезала траву на уровне колена, оставив пеньки.
Лезвие зарылось в землю в конце дуги, ткнулось в кочку, дернуло руки. Скошенная трава не легла валком, а разлетелась пучками.
Витька впереди обернулся, посмотрел, ничего не сказал. За ним женщина, тетя Катя Федотова, жена шофера, тоже обернулась, но быстро отвела глаза.
Второй прокос получился чуть лучше. Пятка ниже, но лезвие все равно скачет, стебли не срезает, а мнет. Третий то же.
Тело не понимало нужных движений. Руки делали одно, корпус другое, ноги третье.
Как в первый день в бассейне, координация развалена, автоматизма нет, каждое движение через голову.
Я остановился. Посмотрел на Степаныча, тот уже далеко впереди, метров на тридцать ушел.
Посмотрел на его движения внимательнее, на разворот от поясницы, руки на месте, только направляют, пятка косы скользит по земле, носок в траве. Ключевое здесь то, что коса не летит по воздуху, а скользит.
Скользит по поверхности. Пятка это опора, а носок режет. Как конек по льду.
Попробовал снова. Опустил пятку ниже, прижал к земле. Повел медленно, без рывка, корпусом.
Трава легла. Не ровно, не чисто, но легла. Еще раз. Еще. Ритм начал складываться, корявый, медленный, с паузами, но ритм.
Степаныч возвратился по ряду, проверял работу, как бригадир. Шел вдоль скошенной полосы, смотрел на стерню, на валки.
Дошел до меня. Остановился. Смотрел секунды три, на руки, на корпус, на ноги.
Лицо ничего не выражало, обычное, рабочее, загорелое до коричневой кожи, морщины вокруг глаз, кепка надвинута низко на лоб.
Потом шагнул вперед, взялся за мое правое запястье и сдвинул хват на рукоятке, на три сантиметра ниже. Одно движение, молча. Отпустил и пошел дальше.
Три сантиметра. Правая рука должна быть на три сантиметра ниже по рукоятке.
Я сделал замах и повел косу. Лезвие пошло ровнее, нижний хват сместил рычаг, пятка легла плотнее, носок перестал задираться.
Срез стал чище, трава ложится валком. Надо же, всего три сантиметра, одно движение, без единого слова. Так учат люди, которые отработали навык до уровня, где объяснение не нужно, тело знает само, пальцы знают, и они просто ставят правильно.
Я косил медленно, отставая от Витьки, отставая от всех. Коса тяжелая, руки горели, спина ныла от непривычного разворота.
Пот лил ручьем, рубашка промокла за двадцать минут, прилипла к лопаткам. На ладонях всплыли две мозоли, у основания пальцев, там, где косовище давит на кожу.
К обеду будут волдыри. Послезавтра лопнут и начнут подсыхать. Через неделю загрубеют.
Степаныч прошел обратно. Покрикивал на отстающих, негромко, коротко: «Федотов, пятку держи!», «Мосин, не гони, ровнее!»
На меня не посмотрел. Не окликнул. Не похвалил, не поправил.
Я не отставал критически, косил медленнее остальных, но шел, не останавливался, прокосы ложились сносно. Для пятнадцатилетнего, два дня назад потерявшего сознание на этом же поле, это нормально. Степаныч такие вещи видел, кто может, кто нет, кого подгонять, кого не трогать.
Меня не трогал. Пока.
К восьми солнце встало высоко, роса высохла, трава выпрямилась и ожесточилась.
Косить стало тяжелее, лезвие вязло, стебли гнулись вместо того чтобы срезаться, приходилось давить сильнее.
Я остановился, достал брусок из-за пояса, провел по лезвию, вжик-вжик, с обеих сторон, под углом в двадцать градусов, как нож точат. Подсмотрел у Степаныча, он правил косу каждые пятнадцать минут, короткими, быстрыми движениями, не прерывая ритма.
Перерыв в девять. Сели в тень, под ивы, у реки.
Кто-то принес бидон с водой, кто-то хлеб и огурцы. Тетя Катя достала чугунок с кашей, обернутый полотенцем.
Ели молча, быстро, сидя на траве. Мухи, слепни, запах пота и свежего сена, скошенная трава уже начинала подсыхать, меняя цвет от зеленого к желтовато-бурому.
Я ел кашу, пшенную, без масла, с хлебом, и чувствовал, как дрожат руки. Мелкая, противная дрожь в пальцах, от усталости мышц предплечья.
После утренней тренировки, бег, фехтование, и трех часов косьбы тело выработало ресурс. Поесть, попить, десять минут отдыха, и обратно.
Степаныч сидел чуть в стороне, на перевернутом ведре. Ел хлеб с салом, тонкий, почти прозрачный ломтик сала на черном хлебе, жевал медленно, смотрел на луг.
Потом встал, надел кепку, взял косу. Все поднялись следом, без команды, без слов. Перерыв кончился.
К обеду, к двенадцати часам, я скосил полосу шириной два метра и длиной около ста пятидесяти. Остальные по двести, двести пятьдесят.
Витька сделал сто восемьдесят, и тоже шатался от усталости. Солнце стояло в зените, тени исчезли, жара давила на плечи, как пресс.
Слепни кружили над головой, садились на потную кожу, кусали через рубашку. Я давил их машинально, не прерывая работы, хлопок по шее, мокрый след на ладони.
Степаныч объявил обед. Все побрели к деревне.
Косы на плечо, лезвием вверх. Шли тяжело, молча, без утренней переклички.
Витька рядом со мной, бледный, с кругами под глазами, губы потрескались. Надька Климова несла грабли, после обеда женщины и подростки пойдут ворошить подсохшее сено, мужики продолжат косить.
Я шел и считал. Не нормативы, не секунды, а калории.
Каша утром двести, хлеб сто пятьдесят. Молоко сто. Каша на перерыве тоже двести. Итого шестьсот пятьдесят.
Расход за утреннюю тренировку двести-триста калорий. За три часа косьбы минимум шестьсот.
Итого в балансе дефицит на двести пятьдесят калорий, и это только до обеда. К вечеру, после ворошения сена и вечернего плавания, дефицит удвоится.
Мое новое тело растет, тренируется и вдобавок работает в поле по шесть
