Криминалист 6
Глава 1
Дигитоксин
Профессор немедленно приступил к работе.
Стэнфорд надел латексные перчатки, открыл вытяжной шкаф и расставил на рабочей поверхности инструменты штатив с чистыми пробирками, набор пипеток «Эппендорф» разного объема, стеклянную воронку с фильтровальной бумагой, три мерных цилиндра, бутыль с надписью «Метанол, ч. д. а.» и вторую бутыль, «Хлороформ-метанол, 2:1». Рядом поставил маленький настольный гомогенизатор «Поттер-Элвехьем», стеклянный стакан с притертым пестиком, приводимым в движение электромотором, устройство для превращения твердых тканей в однородную кашицу.
— Начнем с экстракции, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, тем профессорским тоном, каким читают лекции даже в пустой аудитории. — Дигитоксин жирорастворимое вещество. Чтобы извлечь его из ткани, нужно разрушить клеточные мембраны и перевести содержимое в раствор.
Он извлек пробирку с образцом печени из контейнера, открыл пробку, пинцетом достал фрагмент ткани, бледно-коричневый, размером с фалангу мизинца, мягкий, пропитанный формалином. Положил на весы, аналитические, «Меттлер», с точностью до десятой доли миллиграмма. Стрелка качнулась и замерла.
— Два целых четыре десятых грамма, — прочитал Сойер, заглядывая через плечо.
— Достаточно. Для радиоиммуноанализа хватит и полграмма, но чем больше исходного материала, тем надежнее результат.
Стэнфорд перенес ткань в стеклянный стакан гомогенизатора, добавил пипеткой пять миллилитров хлороформ-метаноловой смеси, прозрачная жидкость с резким сладковатым запахом, вытяжка справлялась, но все равно ощутимо, и включил мотор. Пестик закрутился, ткань начала разрушаться, превращаясь в мутную розовато-коричневую суспензию. Стэнфорд держал стакан обеими руками, контролируя равномерность перемешивания, — тридцать секунд, сорок, минута. Выключил.
— Экстракт, — сказал он, переливая суспензию через воронку с фильтровальной бумагой в чистую пробирку. Жидкость просачивалась медленно, капля за каплей, оставляя на бумаге кашицу из разрушенных клеток. Фильтрат прозрачный, слегка желтоватый, собирался на дне пробирки. — Здесь все жирорастворимые вещества, содержавшиеся в печени. Стероиды, липиды, жирные кислоты. И если Уэстон получил дигитоксин, то и он тоже.
Пока фильтрат капал, Стэнфорд подготовил следующий этап. Из холодильника, стоявшего в углу лаборатории, обычного бытового «Дженерал Электрик», но с наклейкой «ОСТОРОЖНО, РАДИОАКТИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ» на дверце и замком, он достал два флакона. Первый, маленький, стеклянный, с резиновой мембраной для забора шприцем: этикетка «Анти-дигитоксин, кроличья сыворотка, лот 72–114».
Антитела белки, полученные из крови кроликов, иммунизированных дигитоксином. Каждая молекула антитела распознает и захватывает только молекулу дигитоксина, как ключ подходит только к одному замку. Второй флакон, еще меньше, с желтой наклейкой радиационной опасности: «³Н-дигитоксин, 50 мкКи/мл». Дигитоксин, помеченный тритием, слабым радиоизотопом водорода, встроенным в молекулу. Радиоактивная метка, невидимый маячок, позволяющий отследить судьбу каждой молекулы в растворе.
— Принцип конкуренции, — объяснял Стэнфорд, набирая шприцем микродозу из первого флакона. — Представьте комнату с десятью стульями и двадцатью гостями. Десять стульев это антитела. Десять гостей это меченый дигитоксин, радиоактивный, нам известный. Еще десять гостей — дигитоксин из образца, если он там есть, немеченый, неизвестный. Если в образце нет яда, все десять стульев достанутся меченым молекулам. Радиоактивность связанной фракции максимальная. Но если в образце есть дигитоксин, он займет часть стульев вместо меченого. Радиоактивность связанной фракции упадет. Чем больше яда в образце, тем сильнее падение. Измеряем падение и вычисляем концентрацию.
Сойер писал в блокноте, не отрывая глаз от рук Стэнфорда. Я стоял у стены, смотрел и слушал.
Стэнфорд разлил фильтрат печеночного экстракта по четырем пробиркам, три рабочих и одна контрольная, чистая, без образца. В каждую добавил пипеткой точно отмеренное количество антител, пятьдесят микролитров, крошечная капля, почти невидимая.
Потом столько же меченого дигитоксина из радиоактивного флакона, работая за свинцовым экраном, тонким, фунтов пять весом, стоявшим между ним и штативом с пробирками. Тритий слабый излучатель, бета-частицы не проникают даже через кожу, но лабораторный протокол есть протокол.
— Теперь инкубация, — сказал Стэнфорд, закрывая пробирки пробками и помещая штатив в термостат, металлический шкаф с точным контролем температуры, тридцать семь градусов Цельсия, температура человеческого тела. — Четыре часа. Антитела и дигитоксин должны найти друг друга в растворе, связаться, достичь равновесия. Торопить химию нельзя, если сократить время, результат будет ненадежным.
Он закрыл дверцу термостата. Щелкнул замок. Внутри тихо загудел нагреватель, поддерживая температуру с точностью до десятой градуса.
Четыре часа.
Стэнфорд снял перчатки, вымыл руки, налил себе кофе из термоса на подоконнике. Предложил нам, я согласился, Сойер тоже. Кофе оказался отличный, не из банки, а из зерен, смолотых, видимо, здесь же, в лаборатории, на полке стояла ручная кофемолка «Засенхаус», немецкая, медная, с деревянной рукояткой.
— Четыре часа долгий срок для сидения в лаборатории, — сказал Стэнфорд. — Если у вас дела в городе, агент Митчелл, можете вернуться к семи. Я никуда не уйду.
— Мне нужно поговорить с двумя людьми по делу. Но я хотел бы вернуться до того, как вы начнете измерение.
— К шести тридцати идеально. Инкубация закончится, я разделю фракции, и начнем считать.
Я уехал. Оставил Сойера в лаборатории, молодой патологоанатом пристроился в углу со стулом и блокнотом, готовый ждать четыре часа, как караульный на посту.
Два визита. Первый это Артур Клементс, бывший юрист Уэстона, офис на Коннектикут-авеню. Второй — Роберт Пулман, страховой агент «Провидент Лайф», контора в Джорджтауне.
Сначала к юристу. Артур Клементс, «Клементс, Вудхаус энд Прайс», Коннектикут-авеню, 1620.
Юридическая контора в старом кирпичном доме, третий этаж, приемная с дубовыми панелями, портретами партнеров на стенах и секретаршей в жемчужном ожерелье, печатающей на «Ай-Би-Эм Селектрик» со скоростью пулемета. Клементс принял без записи, я позвонил из автомата на углу, сказал, что я из ФБР, и время нашлось мгновенно.
Кабинет обширный, обставленный тяжелой мебелью из темного ореха. На стенах дипломы Йельской юридической школы и Коллегии адвокатов округа Колумбия в позолоченных рамках.
За столом сидел мужчина лет шестидесяти пяти, худощавый, в костюме-тройке, серебряные волосы зачесаны назад, лицо вытянутое, породистое, с тонким носом и тонкими губами. Руки длинные, ухоженные, с золотыми запонками и кольцом выпускника Йеля на мизинце. Юрист старой вашингтонской школы, из тех, у кого сенаторы обедают по пятницам и чьи телефонные номера записаны в блокнотах помощников Белого дома.
— Чарльз Уэстон, — сказал Клементс, сложив руки домиком перед подбородком. — Двадцать лет мой клиент. Порядочный человек. Упрямый, но порядочный.
— Вы готовили изменение завещания.
— Да. Чарльз позвонил мне четвертого августа. Попросил о встрече, срочно. Пришел на следующий день, сел в это самое кресло, — Клементс кивнул на кресло,
