семьей и моими самыми близкими людьми.
Поймав на себе тревожный взгляд Арины, я поняла, что с разговорами пора заканчивать.
— Смотрите мне там! — попрощалась я с девчонками, наказывая не переживать из-за меня, — и разорвала соединение.
Повернулась к Арине, довольно сияя во все тридцать два зуба:
— Арина, спасибо большое! Так меня это взбодрило! Я так рада пообщаться со своими девчонками! У меня же нет родителей, да и никого, кроме девчонок, нет. Я, когда уезжала, бросила их на такую амбразуру и сильно переживала, как они там без меня.
Арина улыбнулась, забрала трубку и, извинившись, быстро пошла в сторону, набирая номер.
Я и сама немного отдалилась. Даже угрызения совести проснулись, не долго ли я занимала линию. Я понимала, что, скорее всего, у мужчины Арины всё расписано по минутам, и была даже несколько удивлена, что Арина пропустила меня вперед, зная, что он ждет её звонка.
Я отошла подальше, чтобы не смущать подругу.
Ко мне подошел один из мужчин, чуть хитро улыбаясь.
— Если хотите, то мы можем вас покормить, — предложил он.
Я посмотрела на военного, не веря своим ушам.
— Что, правда? Настоящей едой?
— Ну, у нас, конечно, не барские разносолы, но макароны сегодня на обед. Макароны по-флотски, если вас это устроит.
Боже, макароны! Это звучало, как какая-то пища богов! Я даже не поверила. Невольно я сглотнула голодную слюну, и, видимо, всё было написано на моём лице без слов.
— Пойдемте за мной, я вам положу порцию, — сказал мужчина.
Я пошла за ним, как завороженная. Даже не верилось, что сейчас я буду есть что-то съедобное и настоящее.
Глава 21
После звонка домой я была воодушевлена, настроение зашкаливало отметку «отличное». Услышала Сонечку — и на душе потеплело. Бедные мои девочки, бросила их на амбразуру, а сама свалила на другой конец света. Но ничего, я верю в них, они справятся.
Да и кому они, по сути, нужны без меня? Очень хотелось, чтобы пока я здесь проживу эту маленькую жизнь, на большой земле все поуспокоилось и про меня, главного возмутителя спокойствия, забудут. Конечно, вряд ли так повезет — всего-то неделя прошла, а всколыхнули общественность мы знатно… Но верить в лучшее хотелось!
На обратном пути мы с Ариной обсуждали произошедшее.
— Арина, все хорошо? — спросила я, заметив, что подруга идет, погруженная в свои мысли.
Она резко повернулась:
— Да, Ань, хорошо. Ты знаешь, я так рада, что смогла с тобой поделиться… Этот человек… он мне стал небезразличен. Но ситуация такая сложная… Я просто каждый раз, когда с ним, забываю обо всем. А когда остаюсь одна, понимаю, насколько все это обречено. Там и власть, и… семья. Что больше всего меня убивает. Я не хочу быть разлучницей. Это отвратительно. Но я и его могу понять… У нас такое общение, понимаешь… не придерешься. Там нет никакой пошлятины, никаких намеков. Но при этом такая душевная теплота, что я просто не могу найти в себе силы отказаться от этого. Это настолько мощно и необычно для меня…
Я остановилась и обняла подругу.
— Арина, — сказала я, — ты знаешь, я не хочу и не буду тебе давать советов типа 'плыви по течению, а там будь что будет. Нет, это неправильно. Мы должны, мы обязаны думать о том, что делаем, к чему это приведет. Брать на себя ответственность за свои действия, за свою жизнь. Может быть, эта судьба и предрешена, может, ничего и нельзя изменить. Но! Мы сейчас здесь, в моменте, мы об этом не знаем. Каждое наше действие, каждый наш поступок влияет на конечный результат.
— Скажешь тоже! Судьба, — подруга неуверенно улыбнулась.
— Нет же. Я о другом. Условно, мы должны пройти этот остров, это испытание. Можно в самом начале сдаться и сказать: «У меня лапки». А можно гордо пройти все испытания. Да, можно не победить в конце. Но сказать: «Я сделал все от себя возможное, я старался, я остался человеком, я остался личностью. Мне не стыдно перед тем, что мое поведение, мои поступки покажут на весь мир». И я думаю, что вот это важно — оставаться, прежде всего, человеком.
Арина посмотрела на меня своими широко распахнутыми янтарными глазами, с каким-то восхищением.
— Ты знаешь, Ань, — сказала она, — мне иногда кажется, что ты такая взрослая, такая мудрая, что я по сравнению с тобой просто девчонка. Хотя, по сути, я тебя на несколько месяцев старше!
Мы вместе рассмеялись.
— Спасибо, конечно, — ответила я. — Сомнительный комплимент, но я его приняла. Пошли уже в лагерь, смеркается. Еще, чего доброго, нас потеряют, пойдут искать, а потом что-нибудь вскроется и не оберешься последствий. Зачем это нам надо?
Арина рассмеялась.
— За мной уже как-то Алексей увязался. Щупленький такой. «Давай помогу, да давай помогу», — сказала она. — Помощничек тоже мне! Ходят, высматривают, кто более благосклонен, к тому и липнут. Я не понимаю, они что, действительно на что-то рассчитывают? Здесь столько камер, столько народа… Они думают, что кто-то с ними согласится на близость при стольких зрителях? Да весь мир за ними следит! Не знаю, как себя девушки ведут, но для меня это так непонятно и возмутительно. Я, если честно, просто в шоке. Пошла звонить — за мной Алексей этот увязался. Еле отвертелась. Уже на подходе к штабу меня встретили военные, а он подофигел и свалил в закат. Не знаю, правда, что он подумал и рассказывал ли он кому-нибудь, но ко мне больше, слава богу, не подходил.
На этой веселой ноте мы вошли в лагерь, и наш разговор стих. Возле костра уже вовсю готовился ужин. Мы присоединились и пошли помогать чистить бананы и кокосы. Арина посмотрела на меня, чуть улыбнулась и вздохнула. Я её поняла, как никто другой. У нас были набитые вкусным, сытным ужином желудки, а люди здесь голодали. Это, конечно, было очень некрасиво с нашей стороны, но сказать, что я сожалела о том, что наедалась макарон до отвала, пока у меня не заболел живот, не могла. Это были, пожалуй, лучшие макароны в моей жизни!
Вечер прошел довольно напряженно. Разделенные на племена участники ходили по лагерю и присматривались друг к другу. Уже началась дележка вещей, но никто не мог прийти к общему знаменателю.
У нас были одни носилки и один гамак.
