так увидишь навесу, на ветру… Вроде бы все было так, как мы договаривались. Я поставила подпись, чувствуя, как ручка выводит жирную черту под моей прежней жизнью, перечеркивая все наивное, доброе, светлое, что еще в ней оставалось.
— Команда уже на борту, — сказал Виноградов, сам забирая три экземпляра и оставляя мне один. — Вы последняя.
Я поднялась по трапу. В салоне самолета, рассчитанном на пару десятков человек, сидело человек семь. Все — с каменными, непроницаемыми лицами. Военные. Ученые. Охранники. Я почувствовала на себе их тяжелые, оценивающие взгляды.
Белая ворона.
Неизвестная переменная.
Снова.
Среди людей в серой одежде выделялись двое.
Мужчина был высок и худощав, словно его тело состояло из одних углов. Его лицо, бледное и вытянутое, напоминало лик средневекового святого с иконы — аскетичное, с огромными, слишком большими глазами и крупными чертами лица. Он был одет в поношенное, но чистое пальто, нелепо смотрящееся в казенной обстановке. Его длинные пальцы беспокойно перебирали четки из темного дерева. Он не смотрел на камень — он смотрел куда-то сквозь него, и его губы беззвучно шевелились.
Женщина была его полной противоположностью. Невысокая, пышнотелая, она была закутана в цветастую цыганскую шаль, с которой свисали десятки амулетов — от христианских крестов до костей и сушеных трав. Ее волосы, черные как смоль, были заплетены в сложную косу, седеющую у висков. Лицо ее было испещрено морщинами, но глаза… глаза были молодыми, острыми и невероятно уставшими. Она смотрела прямо на камень, и ее рука сжимала амулет в виде глаза, белевшего у нее на ладони.
— Экстрасенсы, — без всяких предисловий бросил Виноградов, все еще находясь под начальным воздействием камня, но его голос на какой-то миг вернул себе резкость. — Ирина Марковна и Серафим. Ваши коллеги по несчастью.
Я коротко кивнула и прошла к свободному креслу у иллюминатора и пристегнулась, глядя на прощание на уходящий в туман родной город.
Последним на борт поднялся широкоплечий мужчина в камуфляже. Дверь закрылась. Двигатели взревели, и самолет покатил по взлетной полосе.
Полет занял несколько часов. Я пыталась медитировать, выстраивая в уме свой щит, повторяя про себя наставления Сенсея. Но это давалось с трудом.
Чужеродная пульсация, которую я впервые ощутила на фотографии, теперь была слышна четче. Она была где-то впереди.
И она ждала.
Нам приказали надеть защитные костюмы и респираторы еще в воздухе. Вид из иллюминатора сменился на унылый, серо-зеленый пейзаж: бесконечные леса, заброшенные поля, изредка — почерневшие остовы зданий. Мы приземлились на посадочной полосе в Чернобыле.
Воздух, даже внутри самолета, показался густым и тяжелым. Выйдя наружу, я почувствовала знакомый, но усиленный в разы холодок аномалии. Он витал повсюду, но источник был один — оттуда, со стороны Припяти.
Нас ждал бронированный УАЗик. Водитель, суровый мужчина с нашивкой «РАДИАЦИОННЫЙ КОНТРОЛЬ», молча указал мне на место. Виноградов сел рядом.
— Объект в пяти километрах отсюда, в одном из разрушенных корпусов института, — коротко проинформировал он, когда мы тронулись. — Зона оцеплена. Уровень радиации в норме, если не считать… собственного излучения объекта. Наши датчики отказывают в непосредственной близости. С чем именно мы имеем дело — покажет ваше… чутье.
Мы ехали по мертвому городу. Пустые глазницы окон, проросшие сквозь асфальт деревья, детская карусель, застывшая на пол-оборота.
Давление аномалии нарастало с каждым метром. Оно было похоже на низкочастотный гул, который ощущаешь не ушами, а всеми клетками тела.
Наконец, мы остановились у полуразрушенного здания из серого бетона. Вокруг него было установлено двойное кольцо оцепления из военных и людей в химзащите. От самого здания веяло таким леденящим холодом, что, казалось, воздух вокруг него должен кристаллизоваться.
— Готовы? — Виноградов посмотрел на меня.
Я глубоко вдохнула, закрыла глаза на секунду и нащупала внутри себя тот самый стержень — свое достоинство, свою волю. Я почувствовала, как вокруг моего сознания с мягким щелчком смыкается невидимый купол. Щит был на месте.
— Готова, — кивнула я и вышла из машины.
Меня провели через кордоны. Солдаты смотрели на меня с нескрываемым любопытством и недоверием.
— Дальше вы идете одна. Вот карта, — мне впихнули в руки какой-то сложенный клочок бумаги.
Но в рукавицах защитного костюма это выглядело так нелепо. Этими перчатками я бы даже не смогла себя почесать, не то, что справиться с листом бумаги. Я вернула карту и пошла внутрь.
Мне не нужны были координаты. Я чувствовала мощь излучения внеземной энергии каждой мурашкой на теле.
Внутри здания царил полумрак. Воздух был пыльным и пах озоном, как после грозы.
Я шла по длинному коридору, и с каждым шагом гул нарастал. Он был уже не просто ощущением — он начинал звучать в ушах, навязчиво и противно.
И тогда я его увидела.
В конце коридора, в бывшем холле, было расчищено пространство. И там, на бетонном полу, лежал ОН.
Камень. Тот самый, с фотографии. Но вживую он был в тысячу раз страшнее. Он был не просто черным. Он был чернотой, поглощающей свет. Его прожилки не просто сверкали — они медленно, почти незаметно пульсировали, как вены на темном теле. Он не лежал — он покоился. И в этом покое была мощь, несоизмеримая с его размерами.
Я остановилась в десятках метрах от него, чувствуя, как мой щит трещит под напором исходящего от камня ментального давления. Он не атаковал. Он просто… существовал. И его существование было вызовом всему живому.
— Ну что там? — тихо спросил Виноградов, стоя позади меня.
— Шли бы вы отсюда. Для вас это крайне опасно.
Но мужчина меня и не думал слушать. Безумец…
Я закрыла глаза, отключив визуальный ряд, и всей кожей, всей душой прислушалась к объекту.
И ОН… ответил.
Это не было словом или мыслью. Это был чистый, безразличный, всепроникающий запрос, вложенный прямо в мое сознание.
Анализ… Биологический носитель… Психический потенциал… достаточен… Интеграция?..
Я резко открыла глаза и отшатнулась, налетев на Виноградова.
— Что? Что с ним? — его лицо исказилось от напряжения.
— Оно… оно меня видит, — прошептала я, чувствуя, как дрожь пробивается сквозь щит. — Оно не просто изучает среду. Оно ищет… носитель. Подходящее сознание. Для… интеграции. Первый погибший был слишком примитивен. Второй… не выдержал перезаписи. Оно ищет кого-то сильнее.
Я посмотрела на Виноградова, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего. Не страх. Не ужас. А холодный, расчетливый интерес.
— Значит, — медленно произнес он, — оно не уничтожает. Оно… отбирает.
