нам, в комсомол, отдают! Мне Нюра по секрету сказала.
— «Дукс» наш будет? — радостно воскликнул Василий. — Вот же здорово! Я помню, на нем доктор, Иван Павлович ездил. Который меня вылечил!
— Иван Павлович нынче в Москве. Замнаркома!
— Да знаю… Отцу недавно написал! Ну, по поводу организации мастерской — отец писал, спрашивал…
Послушался протяжный гудок паровоза. Поезд замедлил ход, подъезжая к низенькой, заросшей ромашками и блеклой травою, платформе. У деревянного здания железнодорожной станции торговали пирогами в разнос. Невдалеке, у кустов сирени, оголтело дрались подростки. Похоже, кто-то кого-то бил.
— Барчука какого-то голоного лупят! — присмотрелся Василий. — Нечестно — четверо на одного!
— Барчука?
Анютка глянула в окошко… И вдруг напряглась:
— Кажется, они Юру бьют!
— Что еще за Юра?
— Ну, наш же — Ростовцев! Они ж его сейчас — в кровь… Васька! Бежим!
— Бежим!
Бывший «барчук» Юра Ростовцев давно уже стал своим, «нашим» — так что раздумывать тут было нечего. Подхватив вещички, ребята дружно выпрыгнули на платформу и понеслись к драчунам…
Ростовцев, в коротких летних штанах и легкой курточке, как мог, отбивался от наседавших на него парней. Один из нападавших, видимо — заводила — выглядел крепче и боевее других. Лет семнадцати, кругломордый, плечистый, в коротких лаковых сапогах и картузе, он чем-то напоминал типичного подкулачника с агитационного плаката группы художников-станковистов. Трое других явно были на подхвате, нанося удары исподтишка. Шакалята или, лучше сказать — подсвинки.
— Ах вы, гады! Юра, держись!
Подскочив к дерущимся, Анютка сразу же начала охаживать толстомордого курточкой, била уж от души! Парняга с удивлением обернулся и тут же попятился, не ожидая подобного напора от столь хрупкой с виду девчонки.
Между тем, Василий живенько разобрался с остальными — аккуратно поставил котомочку, сунул кулаком одному, другому… третий опасливо убежал.
Однако, пришел в себя мордатый! И даже хотел пнуть Анютку ногой… да та вовремя отскочила.
— Ах ты, щучина! — выругался мордоворот, доставая из кармана свинчатку.
— Сам ты! — рассерженная девушка вовсе не собиралась кого-то там пугаться. — Подкулачник! Шваль! Такие Либкнехта убили!
— И Розу Люксембург! — добавил Василий.
— Вы это… не очень-то! — мордастый неожиданно испугался. — Никого я не убивал! И неча тут бочку катить! А этот голоштанник еще на нашей станции появится — отоварим.
Хмыкнув, «подкулачник» наклонился и, подобрав картуз, зашагал в своей шобле.
— Не очень-то я их боюсь! — сплюнув вослед обидчикам, усмехнулся Юра.
Светлая челка его растрепалась, губа была разбита, а под левым глазом расплывался свежий синяк.
— Ой, братцы! — обернувшись на шум паровоза, Василий всплеснул руками. — А поезд-то — тю-тю!
Мимо платформы, набирая скорость, поплыли вагоны почтово-пассажирского состава «Москва — Иркутск».
— Догоним? — Вася подхватил котомку.
— Да куда там, — вздохнув, отмахнулась Анюта. — По полю, что ли, за паровозом бежать? Подождем следующего, чего уж. Главное — вещи наши при нас! Юр, ты как? Ой, кровь у тебя! На вот платок, вытрись…
— Спасибо… у меня свой.
Утерев кровь, Юра шмыгнул носом:
— Если не этот мордастый, я б им дал! Хоть бы и всей своре.
— А ты что тут делал-то? — поинтересовался Василий. — От поезда отстал?
— Да нет! — потрогав разбитую губу, мальчишка рассмеялся и неожиданно приосанился. — Пронимаете, ученики тут у меня. Обходчики с разъезда. В школу рабочей молодежи поступили. Я их по истории подтягиваю, а они мне — молоко, козье… Мне доктор давно сказал — пить! Там, на разъезде, козу держат… Ох ты ж!
У самого края платформы валялся опрокинутый бидончик с отскочившей крышкой. Теперь уже — без молока, остатки которого уже вылизывала местная кудлатая собачонка. Порыв налетевшего ветра гнал по платформе желтые фантики от ирисок. Впрочем, не только от ирисок…
— Ой! Кажется, «Мишка косолапый»! — Анюта не полнилась, нагнулась и подобрала фантик. Красивый, зеленовато-голубой, с изображением знаменитой картины Шишкина «Утро в сосновом лесу».
— Копия картины «Утро в сосновом бору», знаменитого художника Шишкина, висела в кабинете управляющего «Товарищества Эйнем»… ну, которых конфеты… — несколько смущенно пояснила девушка. — Вы не думайте, я фантик-то не себе — сестре двоюродной, младшей. Она собирает.
Сказав так, Анюта покраснела и отвернулась. Комсомольцы ведь не должны врать, но… Не рассказывать же про целую тетрадь с наклеенными конфетными фантиками! Неприлично как-то для взрослой девушки, тем паче — комсорга. Ах, какие там были фантики! И «Раковые шейки», и «Гусиные лапки», и даже дореволюционные «Попробуй, отними!» с изображением мальчишки с битой!
— Ну, что вы так смотрите-то? — несколько обиженно протянула девчонка. — Сказала же — младшей сестре.
— Анют… — неожиданно улыбнулся Юра. — У тебя такое платье красивое!
— Правда? — девчоночка смутилась еще больше, но, видно было — похвала ей пришлась по душе. Ну, а для чего еще платье-то надевала?
— Это мне мама сшила…
— Тебе очень идет, правда.
Смущенно спрятав фантик в карман курточки, рядом с комсомольским билетом, девушка посмотрела на большие часы, висевший на фронтоне станционного здания. Часы показывали без четверти двенадцать.
— А во сколько у нас теперь пригородный? — задумчиво протянула Анюта.
Василий покусал губу:
— Кажется, вечером только…
— В семнадцать пятьдесят, по понедельникам и пятницам, — подсказал Юра. — А сегодня — среда. Около полуночи поезд.
— Вот же черт! — Василий покачал головою и выругался. — Целый день тут торчать.
— А чего торчать-то? — неожиданно улыбнулась Аня. — До Зарного всего-то семь верст! Что, не дойдем, что ли? Да к обеду уже и будем. Айда!
Повернувшись, девушка быстро зашагала к вокзальчику, ни секунды не сомневаясь, что парни тот час же пойдут за ней. Ну, так ведь, сказано же — айда!
Напившись воды из зеленого жестяного бака с надписью «Кипяток», ребята на всякий случай глянули расписание, и, разочарованно подав плечами, покинули станцию.
В глянцевом ярко-голубом небе сверкало знойное солнце. Пахло сиренью и клевером. Покрытая желтой пылью узкая улочка станционного поселка вела через луг к синевшему невдалеке лесу. В кустах краснотала пели жаворонки, порхали над лугом желтые лимонницы-бабочки, проносились синекрылые стремительные стрекозы. На опушке, глухо звеня колольчиками-боталами, паслись коровы. Пастушок — парнишка лет десяти — глянув на незнакомых ребят, важно щелкнул бичом. Слева, между дорогой и лесом, виднелась приемистая изба, обитая досками. Рядом с избой стояла угловатая легковая машина светло-зеленого
