выверяющие каждую пуговку. Может, у меня просто поехала крыша после того взрыва? Или я забрел к тем, кто заигрался в войнушку?
Но эту спасительную иллюзию тут же выжгло жестокой реальностью. Младший, Аким, не выдержал и заскулил в голос, еще плотнее прячась за спину Мартына. Один из подошедших немцев, раздраженно цыкнув, резко шагнул вперед и коротким, тяжелым тычком ноги, небрежно и брезгливо, ударил Мартына в грудь, отшвыривая.
Подросток сдавленно охнул и повалился в весеннюю грязь, хватаясь за ушибленные ребра. Никакой, даже самый погруженный в роль актер, не стал бы бить измученного ребенка с такой ледяной, бытовой жестокостью. С таким презрением, как не к человеку.
В глазах этих двоих скотов не было игры. Только тупое, рутинное превосходство псарей над загнанной дичью. Ну и память бывшего обладателя этого тела не оставляла сомнений. А я принимал реальность, ибо не время для рефлексий.
Анализ… В руках они держали оружие, которое я сразу узнал. Никакие не музейные экспонаты. Хотя, чтобы понять, что оружие холощенное надежнее заглянуть в ствол. Но этого мне уж точно не хотелось делать.
Немецкие карабины Mauser 98k. Укороченные, тяжелые стволы, загнутые вниз рукояти затворов, массивное дерево лож. Калибр 7.92. С такого близкого расстояния они обладают чудовищной убойной силой.
Я опустил взгляд на свои руки. Тонкие запястья, костлявые кисти, под обломанными ногтями грязь. Чужие, мальчишеские руки, сбитые босые ноги. Я точно больше не Дмитрий Михалыч. Я заперт в теле пацана по имени Стёпа. Мне… семнадцать лет, это я вспомнил, и я тут самый взрослый. Мозг окончательно принял этот невозможный факт, и адреналин выжег панику, переведя сознание в сухой боевой режим.
Один из немцев, тот, что покряжистее, с бычьей шеей, сдвинул пилотку на затылок и ухмыльнулся, обнажив прокуренные желтые зубы.
— Na, ihr kleinen Scheisskerle. Haben wir euch endlich erwischt? [нем. Ну что, мелкие засранцы, попались наконец] — брезгливо сказал он.
Оценка обстановки заняла пару секунд.
Противников двое. Дистанция до них пять шагов. Оружие к бою не вскинуто, приклады держат расслабленно под мышками, стволы смотрят в сторону, чуть покачиваясь в такт движениям. Указательные пальцы лежат на спусковых скобах.
Фашисты не видят в нас противников. Для них мы перепуганные насмерть советские щенки. Они ждут от нас только слез и животного ужаса. Суки… они привыкли видеть и чувствовать детский страх, упиваются своим могуществом. Вот только советские щенки способны немецкую шавку загрызть.
Немец с бычьей шеей, с небрежно закатанными рукавами, сделал шаг вперед, опуская ствол карабина еще ниже. Что-то бросил напарнику, и оба коротко заржали. Думают, мы не рыпнемся.
Зря так думают.
Я скосил взгляд на Мартына. Тот затравленно посмотрел на меня в ответ.
«Не ссы, малец, прорвемся», — подумал я и едва заметно кивнул ему. Я почувствовал, что он понял.
Второй немец, тощий, поджарый, стоял правее, ближе к Мартыну. Ствол его винтовки смотрел в землю, но палец лежал на спусковом крючке. Значит, кряжистый мой.
— Мартын, — шепнул я едва слышно. — Как начну, прыгай на своего. Висни на нем, делай что хочешь, только отвлеки.
— Молчать! — рявкнул здоровяк по-немецки и шагнул к нам вплотную.
Протянул лапищу, чтобы схватить сжавшуюся Нину за шиворот, и гадко, сально так усмехнулся. Нашел, сука, себе по силам? Впрочем, мы тут все доходяги изнеможденные. Сил в новом теле с гулькин нос. Апперкотом я ему челюсть не сверну, только запястье себе сломаю. А бить надо наверняка.
Я среагировал за долю секунды до того, как он сомкнул пальцы на рубахе девчонки. Короткий шаг вперед. Левой рукой жестко бью по стволу его винтовки, отводя ее в сторону. Правой, сложив пальцы плотной «лодочкой», наношу резкий, сухой тычок снизу вверх. Прямо в кадык.
Хруст смятого хряща показался громче выстрела. Здоровяк захрипел, выпучил глаза, выронил оружие и тяжелым кулем осел на землю.
Одновременно справа рванул Мартын. Прыгнул на тощего нацика, как бросается бродячий пес на нелюдя, который тычет в него палкой. Бил неловко, по-мальчишески. Немец оказался тренированнее и быстрее: он инстинктивно ушел от удара, подбил Мартыну ногу, опрокинул его на спину и, нависнув сверху, стащил с пояса штык-нож… Мартын пытался скинуть его, скорее хлестал, чем бил, своего обидчика.
Я уже летел туда.
Подхватил с земли винтовку здоровяка. Чужие мышцы взвыли от напряжения, немецкий «Маузер» весил килограмма четыре, для ослабленных нетренированных рук это тяжеленная оглобля. Едва удержав равновесие, я развернул ствол, наваливаясь всем своим щуплым весом. Ствол с размаху уткнулся немцу куда-то под лопатку. Я нашарил спуск и нажал.
Выстрел хлестнул по ушам так, что, казалось, лопнули перепонки. Отдача ударила в мое хилое плечо с такой яростью, что меня отшвырнуло назад, в грязь, усаживая на пятую точку. Тощий дернулся и завалился набок недалеко от Мартына.
Парень отполз назад крабом, прижимая руку к ушибленному плечу, попытался вытереть кровь с лица, но только жутко размазал ее по щекам. Он вытаращил на меня совершенно бешеные глаза.
Я, усилием воли не обращая внимания на боль, быстро поднялся. Адреналин, бурным водопадом насыщающий мою кровь, дарил силы. Подошел к приходящему в себя здоровяку в немецкой форме и стал с остервенением лупить его прикладом в голову. Три удара… четыре…
Остановился и выдохнул, прогоняя прочь животное наваждение, жажду убийства. Нет! Нужно иметь холодный разум, нельзя поддаваться эмоциям, пусть это и крайне тяжело.
— Выдыхай. Ты живой, — хрипло сказал я Мартыну.
И Мартын шумно, со всхлипом, выпустил воздух из легких
Дети оцепенели. Всё произошло слишком быстро. Аким сидел на сырой земле с открытым ртом, борозды от слез на грязном лице моментально высохли. Подул ветер. И, может быть Нина мелко тряслась в том числе и от порывов воздуха. Но скорее от страха.
От выстрела в ушах стоял противный звон. Звук разнесся далеко по лесу. Значит, его услышали не только мы.
Начало потрясывать. Но я все равно, сперва подал знак, прижав палец ко рту, чтобы все молчали. Прислушался… Рядом пока никого.
— Все закончилось, но нам нужно уходить, — первым нарушил режим тишины я.
— Ура! — тут же закричал Аким.
— Тихо! — велел я.
Но детские лица… Они были счастливы. Подростки уже и не надеялись, готовились прощаться, а еще и быть избитыми, униженными. Но мы живы! И это наша победа. Пусть в одном бою, но она НАША!
— Обыскиваем их. Быстро! Раздеваем, — приказал я. — Забираем всё, что может пригодиться, и уходим.
Уговаривать никого не пришлось. Инстинкт выживания взял свое. А может и даже интерес. Детская психика гибкая, они, казалось и забыли, что
