Ознакомительная версия. Доступно 36 страниц из 239
Воспоминание об отце снова навело на мысль о боярине Серегее. И снова заставило задуматься: может, не так уж слаб этот распятый бог, если из всех ближников Святослава, побитых копчеными на острове Хорса, выжил один лишь Серегей.
Да, трудно понять, что есть боги и чего они хотят.
Владимир вспомнил, как прошлым летом главный волох ближнего капища потребовал, чтобы князь убрал истукана Волоха с теремного двора.
А на возражение о том, что ему, Владимиру, Волох ближе и понятней, когда стоит поблизости, старший заявил сердито: если бы Волох пожелал быть понятным Владимиру, то Владимир был бы не князем, а его, Волоха, жрецом.
Владимир к волоху относился с уважением. И жрецов его одаривал частенько. Особенно же князю нравились Волоховы праздники. Но предпочесть звериные шкуры княжьему столу? Нет уж!
Мудро сказал волох. Не хотят боги быть понятными людям. Зачем им умаляться? А коли так, то и думать о богах ни к чему. Кормить, одарять, славить – да. А понимать… Пусть их жрецы понимают. А он, великий князь, поедет в Берестово и попробует белокожих дочерей англов. Что же до боярина Серегея, то надо его завтра призвать: выяснить, почему он все-таки отпустил монаха…
Канун года девятьсот восемьдесят первого от Рождества Христова, а от Сотворения мира – шесть тысяч четыреста восемьдесят девятого
В этот день по всем городам и весям подвластных, подданных и союзных Киеву земель – и в княжьих теремах, и в заваленных снегом землянках лесовиков, и в похожих на гигантские могилы домах у берегов Варяжского моря, и в крытых соломой полянских мазанках, и на лесных языческих капищах, и в маленьких христианских молельнях, – праздновали главный праздник зимы – Солцеворот.
Лились рекой ставленные загодя пиво и мёды, плясали голышом в снегу, скакали ряженые, скалились окровавленными ртами черные идолы, протяжно пели волохи и тихо творили Чудо Евхаристии смиренные служители Бога Истинного, празднуя Светлое Христово Рождество.
Одна из таких тайных служб вершилась в доме богатейшего киевского боярина, славного воеводы Серегея.
На таинство и тихую светлую радость собрались христианские жены Горы и верные Истинной Вере киевляне. Здесь, в большом доме за крепкими стенами и за еще более крепкой славой хозяина дома, члены поредевшей христианской общины Киева чувствовали себя едва ли не в большей безопасности, чем под защитой стражи ромейского подворья. Праздник сей продолжался и после рассвета, однако для самого боярина и его сыновей христианский праздник закончился утренней литургией.
Когда первые лучи солнца упали на припорошенную снегом землю, боярин, его сыновья и ближняя гридь из христиан оседлали коней и направились к Детинцу.
Великий князь киевский милостиво позволил им не участвовать в ночных Играх, но присутствовать на пиру была обязана вся избранная Русь.
Нельзя сказать, что Сергею и его детям эта обязанность была в тягость. Тот же Богуслав с удовольствием обменял бы тихую молитву на воинские танцы у Перунова идола. Играющие на стали отблески факелов куда веселей мягких свечных бликов на серебряной чаше. Да и Волоховы игры ему очень даже по нраву.
Но обидеть родичей Богуслав не смел и не хотел.
Женщина с ними была одна – жена Артёма княгиня Доброслава.
Статная, белокожая и светлокосая, ростом не ниже своего мужа, с лицом строгим и властным, по-своему красивым – для тех, кому нравятся женщины Севера. С мужниной родней Доброслава держалась правильно: со старшими – скромно, с равными – ровно. Теплоты в княгине было не много. Женской сладкой слабости – и вовсе никакой.
Рядом с ней Лучинка, которую Славка все-таки ввел в дом, хотя и на непонятных пока правах, казалась тонкой березкой подле каменной глыбы.
Глыба эта березку в упор не видела.
Обидевшемуся было за Лучинку брату Артём объяснил: для Доброславы важно точное понимание: кто есть кто. А тут… С одной стороны, девка безродная, хотя и вольная, не холопка. С другой – главной хозяйке Сладиславе – первая помощница.
С этой стороны, кстати, у Лучинки хорошо получилось. Славка боялся: не примет девушку мать. Она бы и не приняла (не такой виделась ей подруга Богуслава), но жестокая судьба и, главное, то, что Лучинка тоже лекарка, – смягчило Сладиславино сердце. И месяца не прошло с тех пор, как вернулся Славка, и в их доме появилась… ключница не ключница, но помощница, облеченная доверием настолько, что для челяди ее слово стало таким же значимым, как и слово госпожи.
И с остальными родичами Лучинка подружилась легко. К примеру, парс Артак сразу взялся учить ее всякой книжной мудрости. И в городе слава кое-какая у Лучинки появилась. Во всяком случае к роженицам ее звали нередко и иной раз более охотно, чем Сладиславу. Знали, что Лучинка кланяется старым богам, а значит, и Род, и Роженица, и щедрая Мокошь к ней благосклонны. Язычников же на Горе (не говоря уже о всем Киеве) было много больше, чем христиан.
– Ты и сам-то определись, – сказал брат Славке. – Кто тебе эта девка? Наложница?
Славка мотнул головой, даже порозовел слегка. Признаться, что и не спал с Лучинкой ни разу? То есть спал, но… просто спал.
Артём знал своего брата достаточно, чтоб угадать несказанное.
– Любишь ее?
– Не знаю, – честно ответил Славка.
– Значит, не любишь, – решил брат. – Любил бы – знал. Жаль.
– Почему? – насупился Славка.
– Потому что она тебя точно любит.
– Откуда знаешь?
– Глаза, чай, есть. Жаль. Славная девушка. И матери – помощница.
– Матушка всё равно жениться не позволила бы, – покачал головой Славка, который тоже об этом думал. – Она же язычница.
Пожалуй, только вера и разделяла матушку Сладиславу и Лучинку. Никак не желала девушка принять Святое Крещение, хотя приняла бы – и стала бы в роду совсем своей.
– Ну это дело поправимое, – усмехнулся Артём. – Ты, главное, для себя реши, а остальное сладится. Владимиру только ее не показывай, не надо.
Это Славка и сам понимал.
Оправившись от несчастий, приодевшись и принарядившись, Лучинка превратилась в настоящую красавицу. Такую показать великому князю – всё равно что голодному волку кусок мяса к пасти поднести.
Умница и красавица. Вдобавок – любит. А что приданого за ней нет, так разве это остановило бы Славку?
Что же тогда?
А то, что есть причина, которая и мешает Славке определиться. И имя ее – Рогнеда. Вот кто крепко засел в Славкином сердце.
Так что ехал сейчас сотник на княжий пир не просто радостно, а – с предвкушением: на пиру ведь непременно будет присутствовать она. Водимая жена великого князя Рогнеда Роговолтовна.
Рогнедушка…
Кто из них Славке дороже? Трудно их сравнивать. Лучинка – это как рубаха из шелка. Легко и коже приятно. А Рогнеда… В ней тяжесть и твердость панциря. Хотя, скорее, наоборот. С такой полюбовницей никакой панцирь не спасет. Узнает князь, ой худо будет! И поделом!
Славка широко улыбнулся.
С тех пор как Славка привез княгиню в город, им удалось лишь дважды остаться наедине, да и то – мельком. Сорвать быстрый поцелуй, обменяться двумя-тремя нежными фразами…
Рогнеда – боялась. Княгия весьма дорожила своим высоким креслом на женской стороне княжьего стола. Славка чуял ее страх и угадывал, что этот страх возбуждает Рогнеду. Чем опасней, тем жарче ее объятия. Так сложилось у них с последней ночи осажденного Полоцка.
Что же до Славки, то он не то чтобы боялся… Он даже и представить не мог, что их могут раскрыть. Какой стыд придется пережить, если их связь откроется. А возможно, и не только стыд… Убивать его Владимир не станет, но из дружины выгонит наверняка. И на весь род Богуслава ляжет пятно… А вот Рогнеду муж может и убить. Есть у него на то право…
Под эти злодейские мысли Славка миновал широко распахнутые ворота Детинца.
Двор кишел народом, а выставленные прямо на снегу длинные столы ломились от яств. Вся младшая дружина и приглашенные из простых веселились здесь. Дворня с ног сбилась, поднося бочонки. Над дюжиной костров вертелись, источая вкусный дух, мясные туши, пеклась на угольях рыбка, черпались ковшами из бочек моченые ягоды, соленые и маринованные грибы, прочая добрая снедь…
Развеселые (у всех праздник!) холопы волоком утаскивали упившихся к шатрам и сбрасывали на грязные овечьи шкуры. Из этого угла изрядно попахивало нужником, но упившимся всё равно. Проспятся, умоются колодезной водичкой, переоденутся (при надобности) и снова за столы. Все равно было и тем, кто, зарывшись под теплые меха, блудил с дворовыми девками.
Гридни Сергея сами свели коней в стойла (пьяным конюхам доверия нет) и, отпихивая ногами ленивых обожравшихся псов, поспешили к столам.
Сергей с родичами чинно двинулись к терему. Их места – за княжьим столом.
Но места – разные. Боярин Серегей – туда, где расположилось киевское боярство. Важные бородачи в высоких шапках потеснились, уступая место повыше. Князь-воевода Артём, устроив Доброславу на женском конце, сел поближе к великому князю. Между ним и Владимиром – лишь двое. Ярл Сигурд и… Сергей прищурился, узнавая…
Ознакомительная версия. Доступно 36 страниц из 239
