Ознакомительная версия. Доступно 9 страниц из 59
– Die Toten, – пронеслось по немецким рядам, – die Toten kommen!
Мертвые русские шли на живых немцев.
На фортах крепости Осовец те, кто мог ходить, вставали к орудиям. Кровоточащими пальцами соскребали они с медных ручек колес наводки и капсюлей снарядов толстый зеленый слой окиси хлора. И командиры сквозь сочившиеся кровью тряпки на лицах кричали наводчикам координаты заранее пристрелянной на случай вражеского прорыва линии окопов сосненской позиции.
Немцы могли давить мертвых ногами, но не умели воевать с ними. Они остановились, неуверенно постояли на месте, глядя сквозь стекла противогазов на приближающуюся цепь 13-й роты Землянского полка, и повернули назад. Огненный вал крепостной артиллерии накрыл бегущий ландвер. Немцы уперлись в русские проволочные заграждения, которые так легко прошли в начале атаки. Они останавливались, толпились перед узкими проходами, проделанными ими с утра, снаряды врезались в их скученные ряды, раскидывая в разные стороны ошметки тел и обрывки формы, головы в бесполезных противогазах, руки, ноги, внутренности, они падали на колючую проволоку, цеплялись за нее и повисали на всеобщее обозрение, как товар в мясной лавке. Командиры орудий на фортах кричали «огонь», а вместо слов издавали только кровавый хрип, но расчетам и этого было достаточно, и пушки один за другим выбрасывали снаряды, оседая на противооткатах, а латунные гильзы со звоном, дымясь, падали на бетонный пол.
* * *
Паровоз надземной железной дороги остановился у остановки «Пантелеймоновский мост», где начиналась шедшая к Спасо-Преображенскому собору Пантелеймоновская улица. Когда все пассажиры вышли на висящую над Фонтанкой на клепаных опорах эстакады стальную платформу, а кто хотел сесть – сели, он дал пронзительный гудок и сорвался с места, понесся в сторону Невского и дальше, к вокзалам западных железных дорог. В клубах его замерзающего на лету пара и дыма потонула вся набережная, скрылся Инженерный замок, и только шпиль его Михайловской церкви спасся, вырвался наверх, в свободный, чистый воздух между городом и небом.
Полковник жандармского корпуса Михаил Степанович Комиссаров, спрятавшись от ветра в поднятый воротник, спустился по крашенной зеленой краской с подтеками винтовой лестнице на левый берег Фонтанки, к трехэтажному зданию Петербургского охранного отделения. По привычке, хотя нужды в конспирации теперь уже не было, он пошел не к его подъезду, а прямо по Пантелеймоновской, и там, где она у Гангутской церкви ломала свою линейность, свернул в большой дом с курдонером[21], перекрытым высокой аркой. Дворник, дежуривший у ворот, покосился на него, но, узнав в лицо, лениво пропустил. Это был один из многочисленных запасных входов в Охранное отделение, которым пользовались его чины, не желавшие быть узнанными, но и не нуждавшиеся во встречах на конспиративных квартирах.
Через обычную для Петрограда систему проходных дворов Комиссаров прошел насквозь весь квартал и вышел к Охранному отделению. Он зашел с черного хода, и двое жандармов с 2,5-линейными винтовками вытянулись, отдав ему честь. Комиссаров небрежно махнул им рукой. Через главный зал, где в это время проходила тренировка отряда филеров[22] – человек двадцать в одежде всех сословий расселись вдоль стен и смотрели, как в центре двое пытались вытащить у третьего, изображавшего праздного гуляку, бумажник, – он прошел к следующей лестнице, ведущей на третий этаж, в кабинет начальника отделения Петра Ивановича Рачковского. Рачковский ждал его.
Начальник петроградского Охранного отделения Петр Иванович Рачковский был пухлым и необыкновенно бодрым, несмотря на возраст, человеком. Свою карьеру он начал еще в царствование Александра II; как и большинство его коллег, был революционером, после ареста предложившим свои услуги полиции. Подозревали, что он причастен к убийству министра внутренних дел фон Плеве, организованному его агентом Азефом. Обвинения против Рачковского выдвигали охотник на провокаторов Владимир Бурцев и начальник департамента полиции Лопухин, предавший гласности имена известных ему сотрудников среди террористов. Но прямых доказательств не было, и в 1919 году Рачковский возглавил петроградское Охранное отделение. Перемещение людей вверх и вниз по карьерной лестнице в этом ведомстве всегда происходило по своим внутренним законам, не сообразуясь с общепринятой логикой и моралью.
Рачковский сидел за резным письменным деревянным столом, уставленным телефонами и заложенным бумагами. В углу стола, ближе к входу, стоял небольшой прибор, похожий одновременно на перегонный куб своей колбой с красной жидкостью и змеевиком и на фонограф – направленной на посетителей граммофонной трубой, валиком и шестеренками. Об его назначении никто Рачковского не спрашивал, а Рачковский никому не говорил, но Комиссаров знал, что это – фобограф, прибор для измерения страха и ненависти. Такие в количестве нескольких десятков штук были сделаны по заказу полиции военно-евгенической лабораторией в подземельях Новой Голландии. Считалось и было подтверждено экспериментальным путем, что перед совершением задуманного убийства будущий убийца, как бы хладнокровен он ни был, переживает одновременный всплеск чувств страха и ненависти. Прибор, который, как собака, умел почувствовать их запах, выделяющийся из тела, предупреждал об этом хозяина, и у Рачковского было несколько секунд, чтобы успеть нажатием электрической кнопки под столом вызвать охрану или, в крайнем случае, выстрелить первым. Поэтому, подумал как-то с усмешкой Комиссаров, если у него когда-нибудь возникнет нужда убить Рачковского, он предварительно накурится опиумом – это собьет фобограф с толку.
– Вы, Михаил Степанович, – сказал Рачковский, отрывая взгляд от бумаг, – знаете, кому подчиняется Сводный отряд полицейских цеппелинов города Петрограда?
– Я полагаю, градоначальству, – сказал Комиссаров.
– Все полагают, – проворчал Рачковский, – все полагают, и никто не проверяет. А я решил проверить, и что бы вы думали? Год назад по предписанию министра внутренних дел он был, оставаясь в ведении градоначальства, передан в оперативное подчинение Главному артиллерийскому управлению. Для совершенствования системы управления и постановки различных экспериментов. А вот это – список личного состава Сводного отряда. Благоволите полюбопытствовать.
Рачковский взял со стола листок и протянул Комиссарову. Обычный список личного состава. Имя, фамилия, звание, номер экипажа и должность в нем, год и место рождения. В каждой строчке уже другой рукой и другими чернилами был нарисован крест и стояла дата, совсем недавняя.
– Они что, все умерли? – усмехнулся, возвращая список, Комиссаров.
– Именно, – мрачно сказал Рачковский, – и не вижу, что тут смешного. Я затребовал список личного состава и отдал его в наш электромагнитный адресный стол. Эти крестики уже там поставили. Погибли совсем недавно в Маньчжурии и на Балканах.
– И кто же на самом деле управляет цеппелинами?
– Понятия не имею, – сказал, раздражаясь, Рачковский, – ГАУ получило Сводный отряд в свое управление, поменяло личный состав всех экипажей, а на кого – мы не знаем! Потому что нам подсовывают какие-то мертвые души. Это что, заговор? В кого будут стрелять эти неизвестные нам люди, летающие над Петроградом, завтра?
Комиссаров кивнул. Меньше всего на свете, думал он, Рачковского заботит, в кого будут стрелять цеппелины. Единственное, что действительно беспокоит начальника Охранного отделения, что стрелять они будут по приказу ГАУ, а не по его. Как собака, ревниво охраняющая свою кость, Рачковский вцеплялся в шею любого, кого заподозрит в посягательстве на свои полномочия.
– Складывающаяся ситуация, Михаил Степанович, представляется мне ненормальной, – сказал, поднимаясь из-за стола, Рачковский. Он заложил руки за спину и принялся расхаживать по кабинету, – более того: недопустимой. Вместо того чтобы заниматься своими военными делами, Главное артиллерийское управление сначала забрало в свое бесконтрольное пользование всю военную промышленность, а теперь, фактически, царствует и над Петроградом. И если первое меня не касается, то второе – относится до нас с вами напрямую. К сожалению, великий князь Сергей, которому подчинено Главное артиллерийское управление, пользуется большой любовью государя, и нам нужны очень веские доказательства того, что его дела предосудительны.
– Ну… – протянул Комиссаров. – Дело Питирима? Или это слишком большой козырь, чтобы тратить его в этой игре?
– Я думал про Питирима, – сказал Рачковский, – нет, это не слишком большой козырь. Тем более – почему тратить? Но что мы хотим от Питирима?
– Как мне известно, Питирим находится в очень, скажем так, близких коммерческих отношениях неофициального характера с Маниковским. Он либо знает, либо, понуждаемый нами, сможет узнать, кто управляет цеппелинами. И, понуждаемый нами, расскажет об этом государю.
Ознакомительная версия. Доступно 9 страниц из 59
