неё ко мне?
— Нет. Только привет и фотография.
— Странно.
— Что странно?
— То, что она просто прислала привет. Не банку варенья, не шапку, не свитер. Только привет. — Она посмотрела на меня. — Это значит, что она вам доверяет.
Я не ответил.
— Расскажите про себя, — сказала Елена. — Как давно вы там живёте?
— С сентября.
— Откуда?
— Из Москвы. Перевели.
— Хорошо устроились?
— Нормально.
— А с Ниной — как познакомились?
— Через коммуналку. Я снял комнату у Геннадия — нашего соседа. Она — на той же кухне, мы пересекаемся.
— Понятно.
Пауза.
— Алексей. — Голос стал суше. — Вы — мужчина. Молодой. Одинокий?
— Да.
— Между вами и Ниной — есть что-нибудь?
Я понял, что она имеет в виду. Ответил быстро и спокойно:
— Нет. Совсем нет. Я её уважаю и слушаю. Она ко мне относится тепло. Это всё.
Елена смотрела на меня. Изучала.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Простите за вопрос. Я должна была спросить. Ей семьдесят. Бывают разные истории.
— Понимаю.
— Не обиделись?
— Нет.
Мы пили чай. Разговор стал легче. Она рассказала немного про Эрмитаж — её работа, по русской живописи восемнадцатого века. Портреты Левицкого, Боровиковского, Рокотов. Про мужа — Бориса Самуиловича Берга, профессора истории искусств в университете. Про детей — старший хочет в физику, младшая ещё не определилась.
Я слушал. Иногда отвечал коротко.
К девяти стало понятно, что засиделся.
— Мне пора, — сказал я.
— Конечно. Спасибо, что зашли. Вот — фотография, передайте.
Она положила фотографию в конверт, дала мне.
— Алексей.
— Да?
— Если будет ещё время в Ленинграде — заходите. Не как с приветом. Просто. Я могу показать вам Эрмитаж — пройти по запасникам, не по экспозиции. Если интересно.
Я подумал. Это было ценное предложение — для меня. Но и для неё, может быть, тоже.
— Спасибо. Зайду.
— До свидания, Алексей.
— До свидания, Елена Гавриловна.
Я вышел.
На улице было темно. Туман — снова. По Куйбышева шли редкие прохожие, фонари горели жёлтые.
Я шёл к метро и думал о ней.
Елена была не как Нина Васильевна. Городская, образованная, занятая. Холодноватая в манерах. Но — за этой сухостью что-то пряталось. Я видел в её глазах, когда она спрашивала «ей одиноко?». Видел, когда она сказала «я каждый год говорю поеду — и не еду».
Она не была плохой дочерью. Она была — занятой, увлечённой своей жизнью, и виноватой за это перед матерью. Это разные вещи.
Я подумал — я так же виноват перед своей матерью, в той жизни. Я ей звонил раз в неделю, иногда реже. Был у неё последний раз за полгода до того, как меня сюда забросило. Думал — успею ещё. Не успел.
Здесь — другая мать. Чужая. Но я с ней живу под одной крышей, ем её суп, читаю ей вслух. И — не знаю почему — мне это не в тягость.
Возможно, потому, что Нина — не моя мать. Я перед ней не в долгу. Я с ней — на равных. Это легче.
Я дошёл до метро. Сел в поезд.
По дороге обратно в гостиницу думал: завтра — снова работа с Савицким. И ещё — нужно найти время, чтобы зайти к Бобе. По плану Зимина — я знал только, что мне нужно сказать ему «от Зимина», и Боба меня поймёт. Когда — не знал. Скоро. Может быть, завтра.
Пока — гостиница, сон, Зорин с храпом.
Жизнь шла дальше.
Глава 6
Пятница в Ленинграде началась с дождя.
Дождь — не снег. Я смотрел в окно гостиницы и не мог поверить — в декабре, на широте Ленинграда, со снега вернуться к дождю. Но вот — серая морось, мокрый асфальт, голые ветки деревьев во дворе, с которых стекает.
Зорин проснулся раньше меня — храпеть-то храпел, а вставал в шесть тридцать. Сидел на своей кровати, читал газету.
— Дождь, — сказал я.
— Ленинград. — Он не оторвался от газеты. — Здесь всё бывает. В декабре дожди — обычное дело. Потом за ночь подморозит, утром гололёд. Будьте осторожны на тротуарах.
— Спасибо.
Я оделся, вышел. Завтрак в столовой — каша, чай, бутерброд. Потом — на Литейный.
К Савицкому я зашёл в десять — он не любил утренних совещаний раньше этого часа, я заметил. Он сидел за столом, перебирал бумаги.
— Воронов. Садись.
Я сел.
— Думал про твою идею вчера, — сказал он. — Про посредника, который ходит по списку. Я согласен — это так. Но нам нужно понять — где он его берёт, этот список. Кто заказывает.
— Думал об этом.
— И?
— Заказчик — не местный. Скорее, Москва. Или — заграница, через Москву. Иконы и автографы — это товар, который имеет смысл только для коллекционера или для перепродажи. На местный рынок Ленинграда такое не уходит.
— Согласен. — Савицкий кивнул. — Тогда вопрос — как наш посредник выходит на этот заказ? Через кого? Должны быть какие-то связи. Не курьер высокий в плаще — он мелкая сошка. А организатор — у него круг, в котором он живёт, и через этот круг он получает заказы.
— Какой круг?
— Вот это и думаю. Музейный? Возможно. Научный? Возможно. Богемный — тоже возможно.
Он помолчал. Потом сказал:
— Есть один человек. Я хотел тебя с ним свести — раньше или позже. Сегодня — пожалуй, время.
— Кто?
— Боба. Старик-букинист. Работает в Лавке писателей на Невском. Знает всех в книжной среде Ленинграда — и не только в книжной. Если в нашем деле замешан кто-то из интеллигентского круга — Боба либо знает его, либо знает, через кого можно узнать.
— И он будет говорить?
Савицкий усмехнулся.
— С тобой — будет.
— Со мной?
— Я давно его знаю. Он не любит ментуру в общем виде. Но если ему интересен человек — поговорит. Ты — ему будешь интересен. Опер из Краснозаводска, без столичных привычек, с чем-то своим в глазах. Боба такое чует.
Я молчал. Он смотрел на меня.
— Сходим вместе. Сейчас.
— Сейчас?
— Зачем тянуть.
Он встал, накинул плащ. Я надел своё пальто. Мы пошли.
Лавка писателей — на Невском, двадцать с
