Сторож подтвердил подробности при формальном допросе. Описание курьера — высокий, плащ, шляпа, очки — добавлено в розыскные данные.
К пяти я вернулся в гостиницу. Поднялся в номер. Зорин ещё не пришёл. Я сел на кровать, достал блокнот.
В блокноте у меня был адрес дочери Нины Васильевны. Елена Гавриловна Берг. Куйбышева, дом одиннадцать, квартира семь. Телефон.
Я долго сидел, смотрел на бумажку. Потом встал, пошёл вниз — в холле гостиницы был телефон-автомат, я видел при заезде.
Спустился. Двушки у меня были — менял в столовой утром. Опустил, набрал номер.
Гудки. Один, второй, третий. На четвёртом — женский голос:
— Слушаю.
— Здравствуйте. Это Елена Гавриловна?
— Да. С кем я говорю?
— Меня зовут Алексей Воронов. Я — из Краснозаводска. Я знаю вашу маму, Нину Васильевну. Живём в одной коммуналке.
Пауза. Я представил, как она думает — кто это, зачем звонит, не случилось ли что с матерью.
— Нина в порядке? — спросила она.
— В полном. Я только что приехал в Ленинград, в командировку. Она просила передать привет и привезти, что есть от вас — для неё.
— А, понятно. — Голос её немного смягчился. — Спасибо, что позвонили. Когда вам удобно встретиться?
— Когда удобно вам.
— У меня сегодня — нет. Завтра вечером — могу. Около семи. У нас дома?
— Хорошо.
— Куйбышева одиннадцать, квартира семь. Знаете, как добраться?
— Найду.
— Тогда — до завтра. Передавайте Нине привет, когда будете звонить.
— Передам.
Гудки.
Я повесил трубку. Постоял в холле. Теперь я знал её голос — спокойный, ровный, профессиональный. Без особой теплоты, но и без холода. Деловой. Такой же, как описывала Нина Васильевна.
«Она не любит слова „мама“».
Я вспомнил. Запомнил. Завтра, при встрече — называть только по имени-отчеству. Не «ваша мама». Нина.
Поднялся в номер.
В четверг весь день я провёл с Савицким — продолжали по сторожу, разворачивали зацепку. Курьер в светлом плаще. Сорок пять. Высокий. Очки. Нужно искать в среде, где такие люди появляются — научной, музейной. Не блатной, не уголовный. Это интеллигент.
«Не блатной» — я отметил. Хорь говорил то же про среду в целом. Колун — это другая линия. Этим путём мы не пойдём.
К шести я закончил с Савицким. Вернулся в гостиницу, переоделся — в свитер вместо форменной рубашки. Мне предстояло идти в чужой дом, не служебно, а с приветом от матери. Форму не надевают на привет.
В семь я был у дома на Куйбышева, одиннадцать.
Это была Петроградская сторона — узкие улицы между большими доходными домами начала века. Дом одиннадцать — четырёхэтажный, с парадной, с лепниной над окнами. Войти в парадную можно было, только если откроют изнутри — кодовых замков ещё не было, но дверь была закрыта.
Я нашёл звонок седьмой квартиры на табличке. Нажал.
Через минуту в динамике — голос:
— Слушаю.
— Воронов. Из Краснозаводска.
— Поднимайтесь. Третий этаж.
Дверь щёлкнула. Я вошёл.
Парадная — широкая, с мраморной лестницей, с огромным витражным окном на пролёт. В Краснозаводске таких не было.
Третий этаж. Дверь квартиры семь — деревянная, добротная, с латунным звонком. Я позвонил.
Открыла женщина. Около сорока пяти, с тёмными волосами в каре, в свитере и брюках. Похожа на Нину Васильевну — та же линия носа, те же серые глаза. Но — тоньше, моложе, городская. Совсем не деревенская.
— Алексей? Заходите.
Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Она дала мне тапочки.
— Сюда.
Квартира была большая по советским меркам — двухкомнатная, с длинным коридором. В коридоре книжные полки до потолка — настоящие, забитые. В комнате, куда она меня пригласила, — журнальный столик, диван, два кресла. На стенах — гравюры в простых рамах. Всё аккуратно, без излишеств, но видно было — эстетика.
— Чай? Кофе?
— Чай, если можно.
— Можно.
Она ушла на кухню. Я сел в кресло, осмотрелся. На полке у дивана — фотография в рамке: молодая женщина с двумя детьми на даче. Дети — мальчик лет десяти и девочка лет восьми. Лет десять-двенадцать назад снимок.
Елена вернулась с подносом — чайник, две чашки, печенье в вазочке.
— Ваши? — спросил я, кивнув на фотографию.
— Мои. Сейчас — старшему пятнадцать, младшей тринадцать. В школе сейчас.
— Муж?
— Тоже. На кафедре до восьми.
Она разлила чай. Села на диван напротив меня.
— Так. — Она посмотрела на меня. — Как Нина?
— Хорошо. Здорова. Пироги мне в дорогу испекла, теперь съедаю по одному в день.
— Это её. — Лёгкая улыбка. — Что она просила передать?
— Привет от неё. Хотела фотографию вашу — какую-нибудь. Если у вас есть на руках.
Елена кивнула. Встала, подошла к шкафу, открыла ящик, перебирала. Достала несколько штук, выбрала одну. Принесла мне.
— Вот эту. С последнего отпуска, прошлым летом. С детьми. Мне — здесь сорок четыре.
Я посмотрел. Она с детьми и мужем у моря — где-то на юге, может, в Крыму. Все четверо смотрели в кадр. Елена — спокойная, без улыбки, в простом платье. Дети — улыбаются. Муж — за плечом Елены, в очках, лицо умное.
— Спасибо. Передам.
— Передайте, что я звонила в среду. Я ей всегда раз в две недели звоню.
— Передам.
Пауза. Она пила чай.
— Алексей, — сказала она. — Я хочу спросить вас об одном.
— Спрашивайте.
— Как Нина — на самом деле?
Я подумал.
— Она — крепкая. Держится. Готовит, читает, ходит. Здоровье — насколько я могу судить, без серьёзных проблем. Ходит в магазин сама.
— А — как человек?
— Тихая. Очень. Слов мало. Внимательная. Видит больше, чем говорит.
Елена кивнула. Смотрела в свою чашку.
— Ей одиноко?
Я подумал. Сказал честно:
— Думаю, да. Не показывает, но — да.
— Я знаю. — Она поставила чашку. — Я редко бываю. Последний раз была в прошлом ноябре. Год прошёл.
— Год большой.
— Большой. — Она посмотрела в окно. — Я каждый год говорю — поеду. И не еду. Работа, дети, муж, отпуск всегда летом и в Крыму. До Краснозаводска — двое суток поездом. Всегда находится повод.
Я молчал. Это был не мой разговор.
— Вы скажите ей — я приеду. На Восьмое марта. Точно. Это — обещаю.
— Скажу.
Она кивнула.
— Алексей. У вас есть ещё что-нибудь от
