Поел молча — за соседними столами были другие командировочные, говорили негромко, по делу.
Поднялся в номер. Лёг. Думал, что почитаю — но заснул через десять минут, не открыв книгу.
Спал крепко, без снов.
В понедельник в восемь сорок пять я был у дверей ГУВД.
В кармане — командировочное удостоверение, паспорт, направление от Нечаева. На входе — дежурный сержант, посмотрел документы, выписал пропуск. Кабинет 412.
Я поднялся на четвёртый этаж — лифт работал, я опять выбрал лестницу. Старая привычка. Длинный коридор, окрашенные масляной краской стены, паркет. Двери одинаковые, с номерами. 412 — слева, ближе к концу.
Постучал. Голос изнутри: «Заходите».
Я вошёл.
Кабинет был небольшой, прямоугольный. Письменный стол у окна, за столом — мужчина. Майор Савицкий. Я узнал — по описанию из дела, по тону голоса. Сорока лет, сухой, в очках с тонкой металлической оправой. Желчная складка у рта.
— Воронов? — спросил он, не вставая.
— Так точно.
— Садись.
Он указал на стул у стены. Я сел. Положил папку с документами на колени.
Савицкий смотрел на меня. Долго смотрел. Я молчал — пусть смотрит.
— Из Краснозаводска, — сказал он наконец. — Слышал про твоё дело. Громов.
— Слышал.
— Шум был. До нас доходил, по линии. Молодой опер, без опыта, разваливает партийного хозяина крупного завода. Нечастое событие.
— Не разваливал. Прокуратура подняла дело по моим материалам.
— Знаю, знаю. Скромничать не надо. Я говорю как есть — в наших кругах твоё имя обсуждали месяца два. Потом затихло. Сейчас — вот, оживёт снова.
Я не ответил. Он продолжил:
— Дело, ради которого тебя пригласили, — другое. Серия краж в музейной среде Ленинграда. Запасники, хранилища, иногда экспозиция. За полгода — семь эпизодов. Не самое ценное, но — со вкусом. Знают, что берут.
Он встал, подошёл к шкафу. Достал картонную папку, толстую — пять-шесть сантиметров. Положил передо мной.
— Это материалы. Все эпизоды. Можешь читать. Потом обсудим.
— Сейчас читать?
— Сейчас. Я пока — другие дела.
Я открыл папку. Савицкий сел за свой стол, развернул газету «Ленинградская правда». Делал вид, что читает, но я чувствовал — он смотрел на меня периодически. Оценивал.
Я начал с первого эпизода. Музей-квартира Александра Блока на улице Декабристов, июнь семьдесят девятого. Пропало письмо — рукопись, адресованное Блоку, от одной из его адресанток. Не самая известная, не самая ценная. Но — настоящий автограф, специалист поймёт.
Вход — без следов взлома. Сторож ничего не слышал. Камер тогда не было нигде. Пропажу обнаружили через неделю — научный сотрудник готовился к выставке, открыл папку, письмо отсутствовало.
Второй эпизод. Музей истории религии и атеизма, Казанский собор. Конец июля. Икона восемнадцатого века — небольшая, не главная экспозиция, из запасника. Тоже без следов взлома. Ушла за месяц до того, как заметили.
Третий. Литературный музей Пушкинского дома. Август. Письмо Жуковского. Снова — не главное, из второстепенной коллекции. Без следов взлома.
Четвёртый. Музей Достоевского, Кузнечный переулок. Сентябрь. Записная книжка, принадлежавшая дочери писателя. Не самого Достоевского — дочери. Из архива, не из экспозиции.
И так далее. Семь эпизодов. Все — однотипные. Без взлома. Без следов. Из второстепенных фондов. Каждый раз — что-то небольшое, но настоящее. Каждый раз — обнаруживали с задержкой в дни или недели.
Я закрыл папку.
Савицкий отложил газету.
— Что думаешь?
— Это не вор. Это — посредник.
— Объясни.
— Вор берёт лучшее. Этот берёт — конкретное. То, что заказали. Не самое дорогое, не самое известное — но настоящее. Кто-то пишет ему список: вот это, это, и вот это. Он добывает — через своих в музеях. И передаёт дальше.
Савицкий смотрел на меня. Без выражения. Потом коротко кивнул.
— Ты прав. Мы тоже к этому пришли. Вопрос — кому передаёт.
— И — кто заказывает.
— Да.
Он встал, прошёлся по кабинету.
— Ты прав, что без следов взлома. Это значит — у вора в каждом музее есть свои люди. Сторож, уборщица, научный сотрудник. Кто-то впускает. Это уже не одиночка — это сеть.
— Согласен.
— И — он не обязательно один человек, ходящий по музеям. Это может быть один организатор и куча мелких исполнителей в каждом учреждении. Они даже могут не знать друг друга. Знает только организатор.
— Тоже согласен.
— Тогда — наша задача — найти организатора. Через какой-нибудь музей, через какого-нибудь сотрудника, который проявит слабину.
— Как искать?
Савицкий снова сел.
— Завтра поедем в музей истории религии и атеизма. Это второй эпизод, июльский. Сторож там — мутный, у нас на него и до этого было кое-что. Я его вызывал, он крутится. Думаю, надавим — расколется.
— Хорошо.
— Сегодня — читай ещё. Потом отчёты, протоколы опросов. У нас тут всё. Сядь в кабинете напротив, там стол свободен. Читай до пяти.
— Принял.
Я встал. У двери остановился.
— Товарищ майор.
— Что?
— Этот ваш сторож. Если расколется — кого назовёт? Какого уровня человека?
Савицкий посмотрел на меня. Тонко улыбнулся.
— Хороший вопрос. Я думаю — назовёт мелкую сошку. Курьера. Того, кто приходит за иконой. Мы это знаем заранее. Курьер выведет нас на следующее звено. Не сразу — пошагово.
— Если хватит терпения.
— Хватит. Это работа долгая. Полгода уже копаем.
Я кивнул, вышел.
Кабинет напротив был пустой. Стол, стул, лампа. Я сел и читал до пяти. Прочитал все семь эпизодов в подробностях — допросы, осмотры, экспертизы.
К концу дня у меня сложилось устойчивое впечатление: Савицкий толковый. Дело ведёт правильно, не торопится. Не из тех, кто рубит сразу. Школа другая, как сказал Митрич, — но школа есть.
В пять я зашёл к нему в кабинет.
— Прочитал.
— Завтра в восемь утра — у входа. Поедем в музей. На моей машине.
— Принял.
— И ещё, Воронов.
— Да?
— Ты ведь не только за этим в Ленинград приехал.
Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — тем же оценивающим взглядом, что утром.
— В каком смысле?
— В том. Я в милиции двадцать лет. Запросы из других регионов вижу часто. Запрос на тебя был — формальный, по параметрам. Но запросы такие обычно идут на местных, проверенных. На молодого опера из Краснозаводска — крайне нетипично. Значит, кто-то тебя сюда толкнул. Или — ты сам сюда хотел.
Я молчал.
— Я не лезу в твои дела, —
