взял чемодан, сумку. Лев Аронович — свой портфель.
— Удачи в Ленинграде, Алексей.
— И вам, Лев Аронович.
Мы вышли на платформу.
На вокзале было людно — больше, чем у нас в обычные дни, и сильно больше, чем у нас в выходные утра. Носильщики, военные с чемоданами, женщины в пальто с авоськами, старики, дети. Гул отражался от высокого потолка.
Я выбирал направление — увидел указатель «Метро» и пошёл туда. По метро мне до «Октябрьской» — две станции, потом пять минут пешком.
В метро было тепло, светло. Эскалатор шёл вниз так долго, что я успел оглядеть всех ехавших впереди. Ленинградцы — другие лица, чем у нас. Не качеством, а тем, как они себя держали. Спокойнее, что ли. Привычнее к движению. Никто не глазел по сторонам, никто не суетился.
«Площадь Восстания» — мраморные стены, бронзовые барельефы, большой светлый зал. Я стоял минуту, смотрел — у нас в Краснозаводске метро не было, не построят и через тридцать лет, уже знал. В моей жизни в Ленинграде я был два раза — в две тысячи восьмом и в две тысячи пятнадцатом. Метро тогда было большое, разветвлённое. Сейчас — конец семьдесят девятого, всего четыре линии. Я проверил по схеме на стене: красная, зелёная, синяя, фиолетовая. Невелика сеть.
Сел в поезд. Доехал до «Маяковской», там пересадка. Через десять минут — «Площадь Александра Невского». Вышел.
Пешком до «Октябрьской» — метров четыреста. Гостиница стояла на углу — большое серое здание сталинской постройки, шесть этажей, фасад в гипсовых украшениях. Вошёл в холл — тёплый, с ковровой дорожкой, с большой люстрой.
Регистратура — пожилая женщина за стеклом.
— Воронов Алексей Михайлович, бронь на имя ГУВД Ленинграда.
Она посмотрела в журнал. Кивнула.
— Третий этаж, номер триста двенадцать. На троих, но пока двое сосельников нет. Один заедет, возможно, в начале января. Завтрак — с семи до девяти, в столовой на первом этаже.
— Спасибо.
— Записка для вас.
Она протянула конверт. Я вскрыл — бланк ГУВД, отпечатанный на машинке: «Воронову А. М., прибывшему в Ленинград. Завтра, 17 декабря, в 9:00 явиться в кабинет 412 на Литейном проспекте, дом 4. Майор Савицкий В. Г.».
— Понял.
— Проводить?
— Сам найду.
Я взял ключ — большой, металлический, с деревянной грушей. Поднялся по лестнице — лифт работал, но я выбрал лестницу. На третьем этаже коридор шёл по обе стороны. Триста двенадцать — налево, в конце.
Номер был обыкновенный гостиничный: три кровати, три тумбочки, шкаф, стол с двумя стульями, окно во двор. Чисто. Скромно. Душ и туалет — на этаже, общие.
Я положил чемодан на ту кровать, что у окна. Снял пальто, шапку. Сел.
Минуту просто сидел. Дорога — восемнадцать часов в поезде — отдала в спину тяжестью. Хотелось лечь и заснуть. Но было ещё рано — час дня. И приехал я в чужой город, нужно было осваиваться.
Распаковал чемодан. Бельё — в шкаф. Пироги Нины Васильевны и Вали — в верхний ящик тумбочки, в платках. Рубашки — на вешалки. Книгу Чехова — на тумбочку, у изголовья.
Внизу, в обёртке, лежала иконка.
Я достал её — деревянная, тёмная, с потёртым ликом Николая. Посмотрел. Тёплая на ощупь, хотя должна была быть холодной — она всю дорогу лежала на дне чемодана.
«Петину. Он с ней войну прошёл».
Я открыл нижний ящик прикроватной тумбочки. Положил иконку туда — на дно, на чистое полотенце. Сверху — тетрадь с вырезкой, которую вёз с собой. Закрыл ящик.
Сел на кровать.
Вот я в Ленинграде. Иконка в тумбочке. Тетрадь — рядом. Чемодан собранный, теперь разобранный. Серый день за окном. Туман.
Пошёл умываться. Душевая в конце коридора — маленькая, кафельная, с тремя кабинками. В одной слышалась вода — кто-то мылся. Я подождал, занял свободную. Тёплая вода смыла дорогу. Я стоял под струёй и думал: вот так, начинаем.
Часа в два я вышел из гостиницы.
Туман немного рассеялся — но небо оставалось низким, серым. Я пошёл наугад — в сторону Невского, как мне сказала женщина из регистратуры. До Невского десять минут пешком.
Невский — широкий, длинный, без конца. Прямой, как линейка. Дома — высокие, ровные, в линию. Никаких деревянных одноэтажек, никаких пустырей. Каменный город, замкнутый сам на себя.
По Невскому шли люди — много, плотно, по обоим тротуарам. Машины — больше, чем у нас. Троллейбусы, автобусы, такси. Над улицей — трамвайные провода, перекрещивающиеся.
Я шёл и смотрел.
В моей прежней жизни я был в Ленинграде в две тысячи восьмом — приезжал по делу, пробыл два дня. Невский тогда был такой же, узнаваемый — те же дома, те же названия. Но сейчас, в семьдесят девятом, он был другим. Не лучше, не хуже — просто другим. Меньше рекламы. Меньше яркого. Машины — все советские, не было этого пёстрого шевеления, к которому я привык. Витрины магазинов — простые, иногда с огромными очередями внутрь.
Я дошёл до Аничкова моста. Кони Клодта стояли на месте — четыре, бронзовые, тёмные от старости. Я остановился, посмотрел.
«Ты был здесь в две тысячи пятнадцатом. Стоял на этом мосту, смотрел на коней. Тогда не знал, что будешь здесь и в семьдесят девятом, в чужой жизни».
Я тряхнул головой. Не сейчас.
Пошёл дальше.
Дошёл до площади перед Гостиным двором. Огромная площадь, тёмное здание Гостиного, тяжёлое, с колоннадой. Слева — Дума с башней. Справа — Невский продолжался. Я постоял, ориентируясь.
«Литейный проспект», — спросил я у проходящего мужчины. Тот показал — назад и направо. «Туда. Минут двадцать пешком».
Я пошёл туда.
Литейный проспект, дом 4 — здание ГУВД. Я хотел его найти заранее, чтобы завтра утром не плутать. Дошёл за двадцать пять минут — большой серый дом с гранитной облицовкой первого этажа, с массивной дубовой дверью, с табличками «Управление внутренних дел Ленинграда».
Постоял у входа. Запомнил вход, сторону, угол. Завтра в девять — буду здесь.
Развернулся, пошёл обратно к гостинице — уже другим путём, по Литейному до Невского, потом по Невскому до Восстания. Длинный путь — но я хотел увидеть город.
Темнело рано — к четырём уже было сумрачно. К пяти — почти ночь. В декабре Ленинград, я знал, видит солнце часов шесть в день. Сейчас и того меньше — солнца не было видно вовсе, оно где-то спряталось за тучами.
К шести я был в гостинице. Поужинал в столовой — щи, котлета с гречкой, компот.
