class="p1">— Да?
— Когда вернёшься — придёшь?
— Приду.
— Просто так? Не по делу?
Я смотрел на неё.
— Просто так.
Она кивнула. Тихо.
Мы пили чай. Говорили о другом — о её матери в Сочи, о том, что она хотела бы туда поехать летом. О книгах, которые она читала. О том, что в декабре в Ленинграде темно — почти круглые сутки.
— Ты привыкнешь к темноте? — спросила она.
— Я привык к разному.
— Это не ответ.
— Это правда. Я не знаю, привыкну или нет. Постараюсь.
Она кивнула.
К девяти я встал. Она проводила до двери.
— До субботы ещё увидимся? — спросил я.
— В пятницу. Подпишу постановление по Потапову окончательно. Ты должен быть.
— Хорошо.
Она стояла в дверях. Я смотрел на неё. Хотел подойти, обнять — но не подошёл. Не сейчас. Не на пороге, второпях, когда я уезжаю на полтора месяца.
— До пятницы, — сказал я.
— До пятницы.
Я вышел.
В понедельник — в среду я работал интенсивно. Сдавал текущие папки Горелову. Объяснял, что и как. По Потапову — особенно подробно. Все мои зацепки, имена, связи — я разворачивал перед ним, как карту.
— Лапшин, — сказал я. — Ставровский. Ильин — умер, но проверить, действительно ли инфаркт. Васильев — переписка с Горьким семьдесят шестого, проверить, кому писал. Горбатый — никаких официальных вызовов, помнишь.
— Помню.
— И — Хорь. Если что нужно по уголовной линии — сам сходи. Возьми «Беломор», скажи, что от меня. Он поможет.
— Хорошо.
— И Валя-почтальонша. Если что-то по почтовой линии — она тоже от меня. Можно зайти.
— Знаю Валю. Она моей жене двоюродная тётка по мужу.
Я посмотрел на него.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Краснозаводск маленький, я тебе говорил.
Я усмехнулся.
— Ты её через меня не открыл, значит. Она тебя сама знала.
— Знала. Просто не вмешивалась — пока тебе она была нужнее, чем мне. Она правильная, Воронов. Цени.
— Ценю.
В четверг тринадцатого Нечаев устроил короткое совещание — со мной, Гореловым и Петрухиным. Финальный инструктаж.
— Воронов, — сказал он. — Ленинград — Управление ГУВД, Литейный проспект. Ты подчиняешься майору Савицкому, начальнику отдела по нестандартным делам. Связь со мной — раз в неделю по телефону. Если что-то срочное — телеграмма. Срок командировки — до десятого января, с возможным продлением до двадцать пятого.
— Принял.
— Документы я тебе подготовил. Командировочное удостоверение, справка по характеру задания, подъёмные — сто пятьдесят рублей. Гостиница «Октябрьская», номер за тобой забронирован. Билет в кармане. Поезд номер шесть, отправление в восемнадцать ноль-ноль с нашего вокзала пятнадцатого декабря. Прибытие на Московский вокзал Ленинграда в одиннадцать пятьдесят шестнадцатого декабря.
— Понял.
— Горелов, ты — ответственный по связи. Все запросы Воронова из Ленинграда — через тебя.
— Принято.
— Петрухин — на тебя ложится текучка из его дел. Хулиганство в овощебазе закрой за неделю до Нового года. Магазин на Кировой — следить, чтобы не повторилось.
— Понял, — сказал Петрухин кисло. На него падало больше работы.
— Всё. Свободны.
Мы вышли. Горелов посмотрел на меня:
— Готов?
— Готов.
— Тогда завтра — последний день. Пятница. И — поехал.
— Поехал.
В пятницу четырнадцатого я был в прокуратуре в десять. Ирина встретила в своём кабинете — в строгом платье, с папкой передо мной.
— Постановление. Подписано вчера прокурором. С сегодняшнего числа дело Потапова Алексея Ильича возобновлено, мне поручено как помощнику прокурора. Тебе — оперативное сопровождение.
Я взял папку. В ней — постановление о возобновлении, с подписью прокурора района и печатью. С завтрашнего дня — документ обретал юридическую силу.
— Спасибо.
— Это твоё спасибо, не моё.
— И моё тоже.
Она кивнула.
— Алексей, у тебя ещё есть полчаса?
— Есть.
— Зайди ко мне в шесть. Вечером. Перед поездом.
— Поезд в шесть.
— А, верно. Тогда — в час, на обед. Пойдём в столовую.
— Хорошо.
В час мы пошли в столовую — небольшую, при здании прокуратуры, для своих. Взяли борщ, котлеты с пюре. Сели в углу.
— Алексей.
— Что?
— Я не хочу, чтобы ты прощался со мной так, будто на войну.
Я улыбнулся.
— Я не прощаюсь так.
— Хорошо. Но и я не прощаюсь так. Я просто — буду здесь. Когда вернёшься, я буду здесь. Это всё.
— Это много.
— Не много. Это — нормально.
Мы ели. Молчали.
— Ира.
— М?
— Если будет совсем плохо с Потаповым — отступи. Я серьёзно.
— Я тебе вчера сказала. Не отступлю.
— Тогда — будь осторожна.
— Буду.
Мы доели. Она встала. Я тоже.
— Ну, до января, — сказала она.
— До января.
Мы стояли у двери столовой. Она протянула руку — я взял её. Подержал секунду. Отпустил.
— До свидания, Алексей.
— До свидания, Ира.
Она ушла.
Вечером в пятницу я зашёл к Горелову. Не в отдел — домой.
Он жил в пятиэтажке на улице Гагарина, в двушке. Аня открыла, впустила. Дети — Мишка с книгой, Танька с куклой — посмотрели на меня и кивнули. Они меня знали — я бывал здесь несколько раз летом, после Громова.
— Ужинать будешь? — спросила Аня.
— Я ненадолго. Заглянул проститься.
— Обижусь, если уйдёшь без ужина.
Я остался. Аня поставила на стол пельмени — настоящие, налепленные с утра. Капуста, солёные огурцы, водка. Горелов налил по рюмке.
— За дорогу, — сказал он.
— За дорогу.
Мы выпили. Дети ели молча, потом ушли смотреть телевизор в комнату.
— Алёша, — сказала Аня. — Ты там осторожно.
— Все говорят.
— Все правильно говорят.
Она вышла из кухни — что-то делать с детьми. Мы остались с Гореловым вдвоём.
— Юра.
— М?
— Если со мной что-то случится — посмотри после, чтобы тетрадь под матрасом у Нины Васильевны не пропала.
Он посмотрел на меня. Долго.
— Что в тетради?
— Записи. Для меня. Мои. Если что — там.
— Понял.
— И — Ирину. Подержи в курсе. По Потапову. И вообще.
— Подержу.
— И Нину Васильевну — навести разок-другой за это время. Просто так. Она будет рада.
— Алёша, — сказал Горелов. — Ты сейчас говоришь, как человек, который не уверен, что вернётся.
Я
