Снег сыпал крупный, медленный. На станции гудел тепловоз, вдалеке. Я шёл и думал: Колун. Лиговка. Если в Ленинграде придётся выйти на уголовный мир — это вес. Хорь дал мне нечто, что он сам не имел при выезде в Ленинград — введение.
В пятницу седьмого декабря я зашёл к Вале.
Она ждала — я предупредил. Открыла, в фартуке, с покрасневшими руками — пекла что-то.
— Воронов, заходи. Пироги делаю — с капустой и с яблоками. Тебе с собой положу.
— Не надо, Валя.
— Надо. Я уже договорилась с Ниной Васильевной — она тоже печёт. Она своё, я своё. Тебе — на двоих.
Я улыбнулся. Они уже договорились.
На кухне пахло выпечкой и сладким — печёные яблоки. Тесто на доске.
— Я к Петровне зашла, — сказала Валя, не отрываясь от теста. — Спросила про Фельдмана.
— И?
— Уехал. В сентябре.
— Куда?
— Не знает точно. Кто-то говорил — в Ленинград. Кто-то — что в Москву. Квартиру он не продал, числится в ЖЭКе, но фактически — съехал. Соседи говорят — вещи вывез летом, в августе. Дверь закрыл.
— Семейный? Один?
— Один. Жил один. Холостой, или разведённый — не знаю.
Я записал. Фельдман уехал в августе. Гинзбург перестал писать в июне. Между этими событиями — два месяца.
— Спасибо, Валя.
— Это всё.
— Уже много.
Она посмотрела на меня.
— Воронов.
— Да?
— Ты меня не используй.
Я поднял глаза. Она смотрела серьёзно — без улыбки.
— Я не использую.
— Я знаю. — Она кивнула. — Но скажу всё равно. Я тебе помогаю не потому, что должна. И не потому, что ты приносишь кофе. Я тебе помогаю, потому что вижу — ты делаешь что-то нужное. Если бы я видела, что нет, — я бы тебя в дом не пустила. Кофе или нет.
— Понял.
— И ещё — если что-то будет такое, что мне опасно, — ты мне скажешь. До того, как ввязать. Я не хочу узнавать про опасность задним числом. Понял?
— Понял.
— Тогда хорошо.
Она вернулась к тесту. Я сидел, смотрел, как она работает. Тесто было мягкое — она его раскатывала легко, движениями, отработанными десятилетиями. Барсик спал на стуле — как всегда.
— Сестре в Ленинграде, — сказала она через минуту. — Тебе адрес дать?
— Дайте.
Она вытерла руки, нашла листок. Записала. Имя — Анна Серафимовна, фамилия Костычева. Адрес на Васильевском, шестая линия.
— Передай ей привет от Вали. Скажи, что я жива. Что Барсик жив. Что зима ранняя, а сама держусь.
— Передам.
— Если будет трудно с кем-то говорить — звони ей. Она поможет, если в её силах. Старая, шестьдесят пять, но соображает.
— Спасибо.
Она кивнула. Я взял листок, положил в блокнот.
Третий человек, который посылает меня в Ленинград с весточкой. Митрич — нет, у него никого там не было. Хорь — Колун. Валя — сестра. Нина Васильевна — дочь.
Я начал думать — что-то странное в этом совпадении. Половина людей, которым я мало-помалу доверяю, имеют ленинградские связи. Это могло быть случайностью. Или — нет.
В выходные я закрывал быт.
Митрич договорился со своим знакомым на рынке — Семёнычем, тем самым, через которого сапоги. Тот достал зимнюю шапку — нормальную, ушанку из кролика. У меня была шапка-таблетка от милицейской формы, но в Ленинграде ходить полтора месяца в служебной шапке — мало того что неудобно, ещё и вроде как засветка. Кролик был тёплый, плотный, в раз нос-уши закрывал.
Купил перчатки — кожаные, на меху. Купил шарф — серый, простой. Свитер у меня был, тёплое нижнее — было.
Чемодан — тоже принёс Семёныч, не новый, но крепкий. С металлическими углами. «Фибровый, — сказал, — переживёт всех нас». Я его взял.
Нина Васильевна сидела на кухне с кучкой ткани. Вязала из шерсти что-то.
— Что вязете? — спросил я.
— Носки. Тебе. Шерстяные. Потолще.
— У меня есть.
— Не такие. У тебя — ходовые. Это — спать. В гостинице холодно бывает. Особенно на ленинградских вокзалах не ноги, а льдины.
Я не стал спорить. Сел за стол.
— Нина Васильевна.
— Что?
— Вы много думали про Ленинград?
Она не подняла глаз от вязания.
— Думала. Я там не была лет десять. Сейчас, наверное, изменилось. Город меняется быстро — даже когда снаружи всё то же.
— Какой он был тогда?
— Холодный. — Она задумалась. — Не от погоды. От города. Большой, прямой, серый. Красивый — да, очень. Но не уютный. Не как наш.
— А ваш — какой?
Она посмотрела на меня. Усмехнулась.
— Ты живёшь здесь четвёртый месяц и спрашиваешь меня?
— Любопытно ваше определение.
— Краснозаводск — он живой, но нескладный. У него ничего нет правильного — ни планировки, ни стиля, ни архитектуры. Но люди в нём — настоящие. Не модные. Простые. Вот и весь Краснозаводск.
— А Ленинград?
— Ленинград — наоборот. Снаружи всё правильно, внутри — холодно. Не плохо, не зло. Просто — на расстоянии.
Я кивнул. Она вернулась к носкам.
— Алёша.
— Что?
— Ты привезёшь мне фотографию Лены?
— Фотографию?
— Если у неё есть на руках. Просто — какую-нибудь. Я её последний раз видела в прошлом году. С ней рядом не была три года. Хочется увидеть.
— Привезу.
— Спасибо.
В воскресенье девятого декабря я пошёл к Ирине.
Не знаю, почему именно в этот день. Может быть, потому что других выходных оставалось не так много. Она была дома — в свитере, с распущенными волосами, без всякого делового. Открыла, увидела меня, отступила.
— Заходи.
Я вошёл. Снял пальто, сапоги.
— Я ненадолго, — сказал я. — Просто зашёл.
— Хорошо.
Она пошла на кухню. Я за ней.
Она поставила чайник. Я сел. Мы молчали — не от напряжения, просто так.
— Ира.
— Что?
— Я уезжаю в эту субботу.
— Знаю.
— Я хотел тебе сказать. Не там, не в прокуратуре. Здесь, у тебя.
Она посмотрела на меня.
— Что сказать?
Я подумал. Сказал то, что было.
— Что — спасибо. За то, что приняла Потапова. За то, что ждёшь.
Она молчала.
— Это мало или много — не знаю. Просто хотел сказать.
— Не мало.
Она поставила чашки. Села напротив.
— Алексей.
