на Потапова сяду, пока тебя нет. По Лапшину и Ставровскому — буду тихо двигать. Вернёшься — продолжим.
— Спасибо, Горелов.
— Да хватит меня благодарить. Мы же в одной команде теперь.
Он улыбнулся — редко у него. Я улыбнулся в ответ.
Вечером я пошёл к Ирине.
Не домой — в прокуратуру. У неё был поздний рабочий день. Я пришёл в шесть, она ещё сидела. Я постучал, вошёл. Она подняла голову.
— Алексей?
— Минуту есть?
— Есть. Садись.
Я сел.
— Меня отправляют в Ленинград. С пятнадцатого декабря. Месяц-полтора.
Она смотрела на меня. Положила ручку.
— Командировка?
— Серия краж в музеях. Запросили опера с опытом нестандартных дел.
— Тебя — специально.
— Формально — по соответствию параметрам. Фактически — да, специально.
Она подумала.
— Нечаев?
— Нечаев. Но и — возможно, выше. Не удивлюсь, если там есть рука, которая подставила мой запрос. Гинзбург — Фельдман — Ленинград. Всё сходится.
— Зимин?
— Возможно.
Она кивнула. Долго молчала. Смотрела на стопку дел перед собой — не на меня.
— Надолго?
— Месяц-полтора.
— Понятно.
Пауза.
— Ира.
— Что?
— Я тебя слышу.
Она подняла глаза.
— Что ты меня слышишь?
— Слышу, что тебе не нравится.
Она смотрела на меня. Долго. Потом сказала:
— Не нравится. Но — это глупо. Командировки бывают. Особенно у оперов. Я знала это, когда начала с тобой разговаривать.
— Не глупо.
— Что не глупо?
— То, что не нравится. Это — нормально.
Она слабо улыбнулась.
— Возвращайся, — сказала она. Просто, без интонации.
— Вернусь.
— Точно?
— Точно.
Мы помолчали. Она смотрела в окно — там уже было темно, горели фонари во дворе.
— Алексей.
— Что?
— Ты говорил в понедельник — если прижмут, сказать тебе. Пока ты здесь. А когда уедешь?
— Пиши. По почте — нельзя. По телефону — можно, но коротко. Лучше — через Горелова. Он будет на связи.
— Хорошо.
— И — Ира.
— Что?
— Ты можешь передумать по Потапову. Если тебя будут жать — имеешь право отступить. Я не обижусь.
Она посмотрела на меня.
— Не отступлю.
— Ира.
— Не отступлю, Алексей. Это моё решение. Я его уже приняла.
Я кивнул.
— Хорошо.
Она встала из-за стола, подошла ближе. Мы стояли в полуметре — в прокурорском кабинете, при включённой лампе, при открытой двери.
— Я буду ждать, — сказала она тихо. — Вот так — буду.
— Я буду возвращаться.
Она кивнула. Вернулась за стол.
— Иди. У меня ещё час работы.
Я вышел.
В пятницу вечером я сидел с Ниной Васильевной на кухне. Рассказал ей про командировку.
Она слушала. Помешивала суп — варила на выходные, наперёд.
— В Ленинград, — сказала она. — Надолго?
— До конца января примерно.
— Новый год там встретишь.
— Там.
Она помолчала.
— У меня в Ленинграде дочь.
— Знаю. Вы говорили когда-то, вскользь.
— Говорила. — Она отложила ложку. — Елена. Сорок три года. Научный сотрудник в Эрмитаже — по русской живописи восемнадцатого века. Замужем, двое детей. Муж — тоже искусствовед, в университете преподаёт.
— Она здесь бывает?
— Редко. Последний раз — на мои семьдесят, в прошлом году. До этого — за год. Звонит раз в две недели. Пишет письма — я храню.
Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой записной книжкой. Открыла, нашла страницу. Написала на отдельном листке адрес и телефон — аккуратным старым почерком, с закорючками.
— Вот. Если будет минута — передай ей привет. Скажи — от Нины. Не «от мамы» — от Нины. Так она поймёт.
— Почему «от Нины»?
Она посмотрела на меня.
— Она не любит слова «мама». Так было всегда, с детства. Я звала её Леночкой, она меня — Ниной. С пяти лет. Так у нас осталось.
— Хорошо. От Нины.
Она положила листок на стол передо мной. Я взял, посмотрел — адрес был на Петроградской стороне, улица Куйбышева.
— Она хорошая, Алёша. Просто — занятая. И — другая. Не как я. Не осуждай, если будет сухо.
— Не буду.
— Я тебе пирогов в дорогу испеку. В поезде кормят плохо — знаю, Петя всю жизнь ездил.
— Не надо, правда.
— Надо.
Я не стал спорить.
Мы молчали некоторое время. Потом она сказала:
— Алёша.
— Что?
— Не ищи там никаких ответов, которые тут не нашёл. Ленинград — красивый город. Но он — чужой город. Ответы — они всегда там, где ты есть.
Я посмотрел на неё. Она сказала это спокойно, глядя в суп, не на меня.
— Я не ищу ответов.
— Ищешь. Ты всегда ищешь. Я же вижу.
— Ну — может быть.
— Помни. Чужой город — не твой. Красота — не помощь. Помощь — здесь.
Я не стал отвечать. Сидел, смотрел, как она помешивает суп.
Ленинград. Гинзбург. Фельдман. Командировка, удобно совпавшая с моим делом. Елена Гавриловна, которая не любит слова «мама». Пироги в дорогу.
Слишком много всего — и всё сразу.
— Нина Васильевна.
— М?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что видите.
Она посмотрела на меня.
— Это — ничего. Я — старая. Мне только и остаётся, что видеть. Ты — иди и работай.
Она снова помешала суп.
За окном опять шёл снег — после двух дней оттепели похолодало, и шёл снег. Декабрь приближался, уже дышал — через неделю первый день.
Я сидел на кухне с Ниной Васильевной и думал, что моя первая зима здесь теперь будет ленинградская. Большой, пышный, имперский город, который я в той жизни видел пару раз — по службе, в двухтысячных.
Сейчас он был другой. Восемьдесят первый год после революции. Третий год до Олимпиады. Полгода до Афгана — которого они ещё не знают, но я знаю.
Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл.
— Ещё суп будет готов минут через двадцать, — сказала Нина Васильевна. — Подождёшь?
— Подожду.
— Пока — чай?
— Чай.
Она поставила чайник. Я сидел, смотрел в окно.
Снег шёл.
Глава 4
Три недели до отъезда — это много и мало одновременно.
Я начал считать дни в субботу первого декабря. До поезда — ровно две недели. Странно — в
