карте, я не помню.
— Работал где?
— Преподавал в политехе. Это я знаю — потому что один раз случайно разговорилась с ним в подъезде. Тогда он сам мне сказал. Молодой, не старый. Лет тридцати пяти.
— Получал от Гинзбурга регулярно?
— Регулярно. Раз в две недели примерно. С семьдесят восьмого, может чуть раньше. Год или полтора.
— А потом?
— Потом — прекратилось. В этом году, летом. Примерно в июне. Я помню, потому что как раз в июне Петровна вышла с больничного, я перестала на её участок ходить. Но до этого — регулярно, а потом — ни одного.
Я записывал.
— Фельдман сейчас живёт там же?
— Не знаю. Я на том участке не хожу с июня. Можно у Петровны спросить.
— Спросите?
— Спрошу. Завтра, после работы.
— Спасибо.
Валя посмотрела на меня.
— А что это за Гинзбург, милок? В чём он нехороший?
Я подумал.
— Пока не знаю, — сказал я честно. — Возможно, ни в чём. Просто — регулярный отправитель из Ленинграда двум людям в нашем городе. Хочу понять, кто это такой и почему.
Она кивнула. Принимала.
— Хорошо. Спрошу у Петровны.
Чайник засвистел. Она заварила чай, достала варенье — вишнёвое, с косточками. Мы пили чай, разговаривали о разном. Про её сестру Аню в Ленинграде — «живёт в Василеостровском, работает в библиотеке, одна, дети уехали». Про соседей по дому — Семиглазовых, которые получают письма от сына. Про кота — «Барсик это, ему двенадцать, старше меня на дистанции».
— Старше вас?
— В кошачьих годах. Один год — семь наших. Ему двенадцать — значит, за восемьдесят. Старее меня.
Я улыбнулся. Барсик поднял голову, посмотрел на меня равнодушно, опустил.
— Валя.
— Что?
— Ещё вопрос. Не про Гинзбурга.
— Спрашивай.
— На вашем участке много кто получает переписку с другими городами? Ленинград, Москва, ещё куда?
Она задумалась.
— Ну, кто с кем. В основном — родственники. Семиглазовы — с сыном в Архангельске. Нюра из двенадцатой — с дочкой в Казани. Осип Маркович — вот он разнообразно, я тебе говорила. Фельдман был. Есть ещё учительница в четвёртом доме, Мария Петровна, она пишет подруге в Вильнюс — одна переписка уже лет двадцать, я знаю всё про них обеих, не встретив ни разу.
Она рассмеялась.
— Такая работа.
— Такая.
— А мужчин, которые переписываются с мужчинами в других городах регулярно — у вас кто?
Она подумала.
— Фельдман был. Осип Маркович — у него разные, но да, в основном мужчины. Ещё… — она задумалась. — Инженер один, Васильев с «Красного металлурга», он переписывался с кем-то из Горького. В семьдесят шестом, семьдесят седьмом. Потом перестало. Но это я помню смутно, можно не считать.
Я записал. Васильев, завод «Красный металлург», переписка из Горького, 1976–77. Не обязательно связано, но — пометил.
Мы ещё посидели. Я допил чай, встал.
— Пойду.
— Иди. Заходи ещё, милок. С кофе — с удовольствием. Без кофе — тоже с удовольствием, просто скажу «жадина».
Я улыбнулся.
— Постараюсь — с кофе.
На лестнице я записал в блокнот ещё две строки:
«Фельдман. Политех. Ленинский 18 или 20. Гинзбург писал с 78-го, прекратил в июне 79-го».
«Васильев, „Красный металлург“. Горький, 76–77. Проверить».
Вторник и среда прошли в рутине.
Горелов и я работали по заявлению — хулиганство в общежитии швейной фабрики. Компания молодых парней из другого района приехала на танцы, подрались с местными. Одного из местных порезали — лёгкое ранение, но заявление подали. Мы допрашивали обе стороны по очереди — девушек, администрацию общежития, вахтёршу, которая всё видела.
К среде установили двоих приехавших, поехали к ним на квартиру — взяли одного, второй скрылся к родственникам в деревню. Мы оформили того, кто был, передали следователю. Второго — в розыск.
Обычное дело. Руки в этой работе — в глине и земле рутины. Пока я ворочал бумаги по хулиганам, в голове параллельно шли: Фельдман, Гинзбург, Ставровский, Лапшин, Ильин, Васильев. Список рос.
В четверг утром меня вызвал Нечаев.
Я поднялся. Он был один в кабинете — Маша вышла за чаем.
— Воронов. Садись.
Я сел.
— Есть запрос из Ленинграда. — Он протянул мне листок. — Управление ГУВД Ленинграда. Им нужен опер с опытом нестандартных дел — серия краж в музейной среде. Приглашают на командировку в порядке обмена опытом. Месяц, может, полтора.
Я посмотрел на листок. Формальное письмо — на бланке, с печатью. Приложена характеристика требуемого специалиста — молодой, до тридцати пяти, без семейных обязательств, готовый к длительной работе в Ленинграде.
— Странно — что именно ко мне?
— Они не к тебе. — Нечаев посмотрел на меня. — Запрос пришёл в управление области. Из области в отделы — по возможным кандидатурам. Мы предлагаем — тебя.
— Почему?
— Потому что у тебя дело Громова в послужном списке. Потому что ты молодой, без семьи, подходишь по формальным параметрам. И — потому что, честно говоря, ты сейчас копаешь Потапова, и тебе, возможно, в Ленинграде понадобятся кое-какие связи, которые мы местным оформить не можем.
Я смотрел на него.
— Вы это специально?
Нечаев пожал плечом.
— Запрос пришёл сам. Я мог предложить Горелова — ему полтора месяца в Ленинграде вредно, у него жена и дети. Я мог предложить Петрухина — он не справится. Я предложил тебя — по объективным причинам. А то, что тебе оно кстати — ну, оно кстати.
Я кивнул.
— Когда ехать?
— Пятнадцатого декабря. У тебя — три недели на закрытие текущих дел. Горелов возьмёт Потапова на время твоего отсутствия — я согласовал с ним вчера.
— Спасибо, Пётр Семёнович.
— Иди работай.
Я встал.
— Воронов.
— Да?
— В Ленинграде — осторожно. Другой город, другие правила. Не лезь, куда не просят. И — не забывай, что ты в командировке от нас. Любой твой ход там — отзовётся здесь.
— Понял.
Горелов узнал сразу — Нечаев уже с ним говорил накануне. Когда я вернулся в кабинет, он посмотрел и сказал:
— Значит, пятнадцатого.
— Пятнадцатого.
— Новый год там.
— Там.
Он покачал головой.
— Первый раз в Ленинграде?
— Первый.
— Тогда предупреждаю. Там — снобы. Краснозаводский опер для них — из деревни. Не играй в столичного, будь просто собой. Они это оценят больше.
— Понял.
— И — я
