Спасибо.
— Не за что. Просто — я не могла молчать. Видишь, и не молчу.
Она кивнула на книгу.
— Читай дальше.
Я читал дальше. Голос был чуть неровный — я выравнивал его через пару фраз. Она слушала, не двигаясь. За окном была ночь, и снег опять шёл — тихо, без ветра, как и всю эту неделю.
В понедельник в девять утра я был у Ирины в прокуратуре.
Она сидела за столом — в тёмном платье, волосы собраны, деловое лицо. Когда я вошёл, подняла голову, увидела папку в моей руке.
— По Потапову?
— По Потапову.
Я положил папку на стол. Сел напротив. Она открыла, начала читать.
Я не говорил — смотрел в окно. За окном двор прокуратуры, голые тополя, дворник чистил снег. Ирина читала минут двадцать. Я не торопил.
Прочитала. Положила папку, сняла очки для чтения — у неё были тонкие, для близорукости, она их носила только за столом.
— Это — возобновление дела против Громова? — спросила она.
— Новое дело. Но Громов — главный подозреваемый.
— Понимаю.
Пауза.
— Алексей, — сказала она. — Я понимаю, что это сложнее, чем просто подать. Там, возможно, будет давление — и на меня, и на тебя.
— Я знаю.
— Ты хочешь, чтобы я приняла?
Я подумал, как ответить. Сказал:
— Я хочу, чтобы ты решала сама. Если скажешь «не сейчас» — я пойму. Если скажешь «нужно больше материалов» — буду собирать. Если скажешь «принимаю» — будем работать.
Она смотрела на меня.
— Подай официально, — сказала она. — Я приму.
Сказано без паузы.
— Точно?
— Точно. — Она постучала пальцем по папке. — Это аналитика хорошая. Косвенный свидетель — слабо, но у тебя есть материал для следственных действий. Тело можно эксгумировать — современная экспертиза покажет больше. Номер машины — пробить по заводу. Лапшина — найти, допросить. Это настоящее дело, не фантазии. Я такие дела не закрываю.
Я кивнул.
— Тогда подаю сегодня.
— Подавай.
Я собрал папку. Встал.
— Алексей, — сказала она, когда я был у двери.
— Да?
— Спасибо, что спросил.
— Что спросил?
— Про решение. Мужчины обычно не спрашивают. Приносят — и ждут согласия.
Я посмотрел на неё.
— Это было твоё дело теперь. Не моё.
Она едва заметно кивнула. Я вышел.
На улице был снег — новый, с утра. Ложился поверх вчерашнего, делал всё снова белым и ровным.
Я пошёл в отдел. Папка в руке была тяжёлая — не весом, а тем, что внутри.
Думал: Горелов с Ириной, два человека. «Я с тобой» и «я приму». Каждый — своим способом. Оба знают, во что ввязываются.
Нина Васильевна — третья. Она не помогает делом. Она помогает тем, что видит и понимает и держит пространство. Её муж не закрыл дело и умер. Она живёт в этом тридцать с лишним лет. Теперь передаёт это мне — не как предостережение, а как свидетельство.
Три человека, которые знают, что я начинаю большое. И все трое — со мной.
Плюс Хорь, плюс Валя, плюс Митрич — которые помогают частями, не видя всей картины, но помогают реально.
В отделе я положил папку на стол Нечаева. Записал на обложке: «От ст. лейтенанта Воронова. Для рассмотрения. С согласованием помощника прокурора Савельевой И. В.». Оставил.
Нечаев придёт к одиннадцати. Прочитает к часу. К двум — вызовет меня.
А пока — я сел за свой стол и начал работать текущие бумаги. Рутину, которую никто не отменял.
За окном шёл снег.
Глава 3
Папка лежала у Нечаева до двух часов.
Он вернулся с совещания в управлении к одиннадцати, зашёл в кабинет, увидел папку. Кивнул дежурному — «пусть заходит, когда прочитаю». Прочитал за два часа. Я это знал — потому что дежурный позвонил в одиннадцать пятнадцать: «Нечаев пришёл, видел папку». А в два ровно Маша-машинистка пришла ко мне наверх: «К Петру Семёновичу, срочно».
Я спустился.
Нечаев сидел за столом. Папка открыта, страницы перелистаны — видно было, что читал внимательно, карандашом ставил галочки на полях. Он поднял голову, когда я вошёл. Кивнул на стул.
— Садись.
Я сел.
Он смотрел на меня секунд пять молча. Лицо было непроницаемое — служебное. Нечаев умел так смотреть. Не злой, не добрый — никакой.
— Воронов, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты принёс.
— Понимаю.
— Скажи.
— Возобновление дела семьдесят четвёртого года, закрытого по указанию сверху. С выходом на Громова и, возможно, на лиц, стоявших над ним.
Он помолчал.
— С согласованием Савельевой.
— Да.
— До меня.
— Да.
— Почему?
Я подумал.
— Потому что мне нужно было понимать, пойдёт ли прокуратура. Если бы вы прочитали первым и сказали «нет» — ваше «нет» было бы административным. Я хотел иметь за спиной её «да», прежде чем идти к вам.
Нечаев смотрел на меня долго.
— Это неправильно по субординации.
— Знаю.
— Но это правильно по существу.
Я промолчал.
Он откинулся на стуле. Закурил — редко у него, только в сложных разговорах. «Беломор». Я подумал ненароком — такая же пачка, как у Хоря.
— Семьдесят четвёртый год, — сказал Нечаев. — Я тогда был зам начальника. Дело Потапова закрывал Лапшин. Закрывал — под моим началом. Я визу ставил.
Я кивнул. Это было в папке.
— Ты хочешь знать, знал ли я, что подпись была ложью?
— Хочу.
Пауза.
— Знал, — сказал Нечаев. — Неполно. Но знал, что дело закрывают не потому, что это несчастный случай. А потому, что сверху сказали — закрывайте.
— Сверху — это кто?
— Позвонили из прокуратуры области. Областной прокурор сам звонил моему тогдашнему начальнику. Начальник передал Лапшину. Лапшин закрыл. Я подписал.
— Почему подписали?
Он посмотрел на меня.
— Потому что у меня было двое детей, беременная жена и карьера. И потому что я знал: если не подпишу, подпишет следующий, а меня — снимут. Ничего не изменится, только мне станет хуже.
— Понимаю.
— Не понимаешь. — Он погасил папиросу. — Ты молодой. У тебя нет детей. У тебя всё впереди. Ты можешь рисковать. Я в свои сорок семь — не могу так рисковать, как ты в двадцать шесть. У меня — те же двое детей, теперь уже подростки, и старший через два года
