class="p1">— Я знаю.
— Знаешь.
— Знаю.
Горелов смотрел на меня.
— Ты зачем это, Воронов?
Я подумал, как ответить. Правду сказать нельзя. Половину правды — можно.
— Потому что Громов сидит за одно убийство, а их было больше. Потому что Потапов — не единственный, я думаю. И потому что в моей работе есть моменты, когда я понимаю: я делаю это не ради показателей. Вот сейчас — такой момент.
Горелов кивнул. Один раз.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я с тобой.
— Не обязательно.
— Обязательно. Один ты не потянешь. И — я тогда Лапшину не помог. Сейчас помогу тебе.
Я посмотрел на него. Не знал, что сказать.
— Спасибо.
— Потом будешь благодарить. Сейчас работаем.
До конца рабочего дня мы делили задачи. Горелов брал на себя поиск Лапшина — в Ростове его можно было найти через милицейский учёт уволенных, если подать запрос с хорошей формулировкой. Я — находил Хоря и просил вывести на свидетеля из семьдесят четвёртого года.
На следующий день, в четверг двадцать второго, я поехал к Хорю.
Товарная станция к утру ожила — разгружали вагоны, ходили грузчики в ватниках, гудели тепловозы. Я прошёл к сторожке.
Хорь был внутри — чай пил. Ковпак лежал у печки, поднял голову на меня, опустил.
— Воронов.
— Хорь.
Я достал пачку «Беломора», положил на стол. Хорь посмотрел на пачку, потом на меня. Взял, распечатал, закурил одну. Вторую убрал в карман.
— Проходи.
Я сел на табурет.
— У меня вопрос, — сказал я. — Семьдесят четвёртый год, ноябрь. В лесу под городом нашли мёртвого мужика — инженер с «Красного металлурга», Потапов. Думаю, убили. Нужен свидетель — кто-то, кто в те дни был в лесу, что-то видел.
Хорь курил, смотрел в окно.
— В каком именно месте нашли?
— Пятнадцать километров от города, в сторону Заречной области. У старой вырубки.
— Знаю место. — Он помолчал. — Есть один. Горбатый. Жил тогда в бараке на Лесной, за грибами ходил часто, в том числе в те места. Если что видел — помнит. Память у него хорошая, несмотря на водку.
— Где он сейчас?
— В хибаре за городом. За полустанком, по тропе направо, метров триста. Один живёт. Пьёт.
— Говорить со мной будет?
Хорь подумал.
— Со мной — будет. Один не ходи — может не открыть.
— Поедем?
— Сегодня?
— Сегодня.
Он посмотрел на Ковпака.
— Смену сдам в пять. Жди в половине шестого у станции.
— Договорились.
В половине шестого было уже темно. Зима подходила — темнело рано. Я ждал у сторожки, Хорь вышел в пять тридцать пять. В ватнике, в шапке-ушанке, валенки. Собаку оставил — Ковпак смотрел из сторожки, недовольный.
— Пешком? — спросил я.
— Автобусом до полустанка. Оттуда — пешком. Километра полтора.
Мы сели в автобус. Ехали молча. В автобусе было тепло и пахло соляркой. Окна запотели — я протёр рукавом, смотрел, как уходит город. Фонари, трубы завода, низкие дома окраины. Потом — лес, поле, снова лес.
Хорь сидел рядом, смотрел вперёд.
— Хорь.
— М?
— Кто такой Горбатый?
— Пьяница. Лет шестьдесят, может, больше. Был на зоне в пятидесятых — первый раз за что-то несерьёзное, потом ещё пару раз за мелкое. Сейчас — инвалид, пенсию получает, пропивает. Живёт один. Спину повредил в молодости — отсюда горб и кличка.
— Почему он будет говорить?
— Я его знал ещё по зоне — в одну попали в шестьдесят третьем. Он меня помнит. И — он не боится. Бояться ему уже нечего.
Я кивнул.
Полустанок оказался остановкой в поле. Автобус отъехал — мы стояли в темноте, снег под ногами, лес чёрной стеной впереди. Хорь пошёл первым — по тропе, чуть в сторону от дороги.
Мы шли минут двадцать. Тропа виляла между деревьями. Тишина — только снег скрипел. Хорь не говорил. Я — тоже.
Хибара Горбатого появилась в распадке — низкий сруб, засыпанный снегом, одно окно светилось жёлтым. Дым из трубы. Хорь подошёл к двери, постучал — два раза, пауза, ещё один.
Дверь открылась не сразу. Сначала голос — хриплый:
— Кто?
— Хорь. Со мной — свой.
Пауза. Потом дверь открылась.
Горбатый был маленький, скрюченный, в ватнике на голое тело, в валенках. Лицо — в морщинах, щетина седая. Глаза острые. Посмотрел на меня.
— Ментура?
— Угро, — сказал я. — Воронов.
Горбатый посмотрел на Хоря.
— Зачем привёл?
— Поговорить. Не про тебя.
Горбатый подумал. Отступил от двери.
— Заходи.
Внутри было тесно, жарко, пахло куревом, перегаром и чем-то ещё — жилым, кислым. Печка топилась. Стол, табуретки, лежак в углу, этажерка с банками. На столе — початая бутылка водки, огурцы в банке, кусок хлеба.
Горбатый сел за стол. Кивнул на табуретки — мы сели. Он налил себе в стакан, посмотрел на нас.
— Будете?
— Не буду, — сказал я. — На работе.
— Я тоже, — сказал Хорь.
Горбатый пожал плечом, выпил сам. Закусил огурцом. Вытер рот.
— Говори.
— Семьдесят четвёртый год, ноябрь, — сказал я. — В лесу, у старой вырубки — той, что за вторым полустанком. Нашли мёртвого мужика. Инженер, Потапов. Вы тогда ходили в те места?
Горбатый смотрел на меня. Долго. Потом налил ещё, выпил. Закурил.
— Ходил.
— Что видели?
Он курил, смотрел в печку. Молчал минуту. Я ждал.
— В ноябре, — сказал он наконец. — Точно не скажу, число не помню. Но — в первой половине. Снег уже лежал, но тонко. Я за грибами ходил — поздние, зимние. Опёнки иногда попадаются. Шёл через лес, мимо той вырубки — знаешь, там дорога просёлочная проходит, заброшенная.
— Знаю.
— Ночью шёл. С вечера попал, задержался, возвращался в темноте. Луна была — видно. На дороге, у вырубки, стояла «Волга». Чёрная.
Я напрягся.
— Одна?
— Одна. Мотор заглушен. Я из леса смотрел — не выходил, затаился. Было у меня тогда чувство — не лезь. Чуйка такая.
— Видели людей?
— Двое. Вышли из машины, открыли багажник. Достали что-то тяжёлое — вдвоём несли. Понесли в лес, в сторону от дороги. Метров тридцать. Потом вернулись без этого. Сели в машину, уехали.
— Лица видели?
— Нет. Темно, далеко. Роста высокого оба. Одеты — в пальто, шапки. Больше не скажу.
— Номер машины?
