class="p1">Горбатый усмехнулся.
— Глаза у меня тогда были получше. Номер записал — цифры, серии. В блокноте писал, потом в избе потерял. Но кое-что запомнил: две цифры в конце — шестьдесят семь. И серия — завод, номерной. Я знаю, у завода «Красный металлург» своя серия была — «К» с номером. Вот такая и была — «К»-что-то-шестьдесят семь.
Я записывал. Быстро, не думая.
— Почему вы молчали тогда?
Он посмотрел на меня. Долго смотрел.
— Ментура, — сказал он. — Ты молодой. Не знаешь. В семьдесят четвёртом — кто бы меня слушал? Алкаш, судимый трижды, с горбом. Я бы пришёл в отдел — меня бы посадили за клевету на советский завод. Или — просто замяли бы, а потом я бы исчез. Я тогда подумал: видел — и видел. Молчи, старый, живи дальше.
— А сейчас?
— А сейчас — ты пришёл. С Хорём. Хорь — человек свой, он зря не приведёт. Значит, что-то изменилось. Может, Громова наконец упаковали, я слышал?
— Упаковали.
— Ну вот. Теперь можно говорить. Теперь — нестрашно.
Я кивнул.
— Спасибо.
Горбатый налил третий стакан. Выпил. Поставил.
— Только одно, ментура.
— Что?
— Ты не вздумай протокол писать и меня в свидетели вызывать. Я в суд не пойду — старый, больной, ничего не помню. Для тебя — сказал. Для бумаги — не скажу. Понял?
— Понял.
— Работай дальше сам.
Мы вышли от Горбатого около семи. Снег пошёл — слабый, крупный. Мы шли обратно к полустанку молча. На полустанке ждали автобус — он был через полчаса.
Стояли на остановке. Хорь закурил «Беломор», я — свою «Ляну».
— Спасибо, Хорь.
— За что. Нормально.
Мы стояли, курили. Автобус подошёл в темноте, пустой, тёплый. Сели в конец.
— Хорь, — сказал я тихо, когда отъехали.
— М?
— Если мне понадобится ещё — что-то подобное, — вы будете?
Он подумал.
— Буду. Пока — буду.
— Спасибо.
Он кивнул и больше ничего не сказал. Я смотрел в окно — темнота, редкие огни, снег в свете фар. Думал: «К»-шестьдесят семь. Серия завода. Надо проверить, у кого из завода в те годы были машины с такой серией. Это сузит круг.
В пятницу я работал с Гореловым — кража на Кировой, наконец появилась зацепка через одного из грузчиков. Мы его взяли, оформили, он быстро признался в трёх эпизодах. Дело закрылось, один эпизод перешёл к ОБХСС. К пяти всё было оформлено.
В субботу я сидел дома, писал рапорт по Потапову. Не официальный — аналитическая записка, которую я хотел передать Ирине.
Писал часа три. К обеду было готово.
Я излагал: дело Потапова 1974 года, закрытое как несчастный случай. Признаки, указывающие на убийство: ружьё без номера, несоответствие заявленного механизма и обстоятельств, отсутствие у потерпевшего оружия и опыта охоты, показания косвенного свидетеля (не называя имени) о чёрной «Волге» с заводской серией в ночь примерного времени смерти, связь с «Красным металлургом», где впоследствии был арестован Громов А. П. по другому делу. Предложение: возобновить расследование.
Показал Горелову в субботу вечером — он зашёл ко мне в коммуналку специально, чтобы прочитать до понедельника. Прочитал. Два места поправил — сделал формулировки суше, менее эмоциональными.
— Теперь хорошо, — сказал он. — Неси.
— Ей отдельно покажу. До Нечаева.
— Правильно. Если Ирина примет — Нечаеву придётся принимать. Если Нечаев первый посмотрит — может замять.
— Знаю.
Горелов ушёл. Я сидел один, смотрел на свою аналитическую записку. Десять страниц, напечатанные на казённой машинке в отделе — Маша мне дала напечатать в нерабочее время.
Завтра — воскресенье. К Ирине я не мог прийти в воскресенье просто так, с работой. Это был её единственный выходной. В понедельник с утра — отдам ей в прокуратуре официально.
В воскресенье вечером я остался дома. Починил Нине Васильевне керогаз — она принесла новые фитили, я заменил. Примус заработал, запах керосина ушёл.
— Молодец, — сказала она. — Не ожидала.
— Почему?
— Городские молодые руками не умеют. А ты умеешь.
— Деревенский отец был.
Это было полуправдой. Мой отец — тот, настоящий, в другой жизни, — был инженером, работал с руками хорошо, учил меня. А отец здешнего Воронова — я про него ничего не знал. Но «деревенский отец» звучало правдоподобно, и я уже второй месяц это использовал как объяснение своих неожиданных умений.
Нина Васильевна кивнула. Не стала расспрашивать.
Я поставил чайник. Она села за стол, разложила свою книгу — снова Паустовский, тот же том.
— Почитать? — спросил я.
— Почитай.
Я сел, взял книгу. Она закладкой отметила страницу — я открыл. Рассказ про сбор клюквы — я начал оттуда.
Читал медленно, проговаривая. Мне нравилось читать вслух — не Маше, которой я не успел. Здесь. Нине Васильевне, которая слушала, сложив руки на коленях.
На середине рассказа она сказала:
— Муж у меня читал вслух тоже. По вечерам.
Я поднял голову. Она смотрела в окно, не на меня.
— Следователь, — сказал я. — Вы говорили.
— Говорила. — Пауза. — Пётр. Пётр Сергеевич. Тридцать три года вместе прожили.
Я не закрывал книгу. Держал палец на строке, ждал.
— В шестьдесят втором было дело, — сказала она. — Большое. Он вёл. Против одного человека — тоже большого, тогдашнего секретаря райкома. Дело было не политическое — хозяйственное. Воровство. Петя собрал материалы — прочные, с документами, со свидетелями.
— Закрыли?
— Попросили закрыть. Сначала — вежливо. Потом — не очень. Он не закрыл.
— И?
— Сняли с должности. Отправили на пенсию досрочно, в шестьдесят три. Через два года — инфаркт, умер.
Она перевела взгляд на меня.
— Я знаю, Алёша, ты сейчас тоже во что-то ввязался. Я вижу, что ты ходишь с бумагами. Что ты поздно возвращаешься. Что у тебя лицо как у Пети тогда. Я не спрашиваю, во что. Это не моё дело. Но хочу сказать одно.
— Скажите.
— Пётр не жалел, что не закрыл. Я потом у него спрашивала — за год до смерти, когда он уже болел. Он сказал: «Если бы закрыл — жил бы с этим. Это было бы хуже».
Она помолчала.
— Я тогда не поняла. Сейчас — понимаю. Есть вещи, с которыми жить нельзя. Лучше без них — даже если дороже.
Я смотрел на неё.
— Нина Васильевна.
— Что?
—
