в институт. Я считаю риски иначе.
Я смотрел на него. Он смотрел на меня.
— Но это не значит, — сказал он, — что я не хочу, чтобы это дело раскрылось.
— А значит что?
— Значит, что я его не возобновлю своим распоряжением. Но если прокуратура откроет — я не буду против. И буду помогать в пределах разумного. Негромко. Без резких движений.
Я кивнул.
— Хорошо.
— Савельева примет?
— Примет.
— Уверен?
— Уверен.
Нечаев снова закурил. Посмотрел в окно.
— Воронов.
— Да?
— Будь осторожен. Это не просто Громов. Это — выше. Там люди, которых я не знаю по именам, но про которых чувствую, что они есть. У тебя теперь будет меньше защиты, чем ты думаешь.
— Я знаю.
— Не знаешь. Но ладно. — Он повернулся ко мне. — Папку возьми. Неси в прокуратуру. Когда Савельева откроет производство — приходи, оформим следственные действия по линии отдела.
Я взял папку.
— Спасибо, Пётр Семёнович.
Он махнул рукой.
— Иди.
Я вышел.
В прокуратуре я был в три. Ирина приняла папку, зарегистрировала в журнале входящих как официальное сообщение от сотрудника угрозыска. Постановление о возбуждении производства она подпишет к концу недели — надо было ещё пройти по формальностям, согласовать с её руководителем.
— Рискованно, — сказала она, когда я выходил. — Но это уже не твой риск.
— Твой?
— Мой.
Я остановился у двери.
— Ира.
— Что?
— Если прижмут — скажи мне. Не одна.
Она посмотрела на меня.
— Скажу.
Я вышел.
В отделе я сел за свой стол. Горелов был на своём, писал. Посмотрел на меня, когда я вошёл.
— Принял?
— Принял. И Нечаев принял.
— Нечаев?
— Он знал в семьдесят четвёртом. Не полностью, но знал, что закрывают не по делу. Сейчас — сам возобновлять не будет, но мешать не будет.
Горелов кивнул.
— Это хорошо. Лучше, чем если бы мешал.
Он отложил ручку.
— У меня новости. По Лапшину.
— Рассказывайте.
— Я запрос отправил ещё в пятницу — по неофициальным каналам, через знакомого в Ростовском управлении. Сегодня пришёл ответ по телефону. Лапшин в Ростове, работает в охране строительного треста, уволился из милиции по собственному в семьдесят шестом, причина ухода в личном деле не указана. Живёт один, жена умерла в семьдесят восьмом, детей нет. Пьёт.
— Пьёт сильно?
— Средне. Работу не теряет, но вечерами — да.
— Связаться сможем?
— Знакомый сказал — если приедешь, организует встречу неофициально. В отдел вызывать нельзя — Лапшин сразу закроется. А в пивной — может быть.
— Когда ехать?
— Когда закончишь с Ленинградом. Сейчас — смысла нет, ты уедешь через три недели.
Я кивнул. Правильно.
— И ещё, — сказал Горелов. — По номеру машины. Я пробил через знакомого в ГАИ — серия «К» с завода «Красный металлург». В семьдесят четвёртом году на заводе было четыре «Волги» с этой серией. Две директорские и одна — Громова. Четвертая — зам директора по производству, Ставровский Николай Иванович.
— Где он?
— В Москве. Перевели в министерство в семьдесят шестом. Курирует отрасль. Полковник в запасе, связи.
Я присвистнул. Тихо, внутренне.
— Значит, одна из этих машин могла быть той ночью в лесу.
— Могла. Ставровский или Громов — самые вероятные. Директорские машины — это с водителями обычно. Две остальные директорские — один директор был в командировке в Харькове в те даты (проверил), второй — умер в семьдесят пятом, деталей не найдёшь.
— То есть: Громов или Ставровский.
— Да.
Я смотрел на Горелова. Он смотрел на меня.
— Это большое, — сказал я.
— Очень.
— Ставровский — министерство. До него не дотянуться.
— Пока — нет. Пока собираем материал. Если выйдем на конкретное — тогда посмотрим, до кого можно дотянуться.
Я кивнул.
— Хорошо. Спасибо, Горелов.
— Не за что.
Он вернулся к своей работе. Я сидел, смотрел на свою пустую страницу блокнота.
Ставровский Николай Иванович. Министерство. Полковник в запасе.
Это было выше, чем я предполагал. Выше, чем Громов. Возможно, это и было то, на что намекал Зимин, когда прислал вырезку.
Вечером я пошёл к Вале-почтальонше.
Пушкинская 17, первый этаж, квартира два. Я знал дорогу — был там неделю назад, когда познакомился. В руке — пачка «Индийского» кофе из заказа, который Митрич достал для меня через знакомую на базе.
Валя открыла сразу — как будто ждала.
— Воронов! — сказала она, будто увидела родственника. — Заходи, милок.
Я вошёл. Снял пальто, сапоги — в квартире было чисто, она стелила дорожки.
— Я ненадолго.
— Все так говорят. Потом — чай до ночи. Садись.
Я прошёл на кухню. Кот спал на том же стуле, что и в прошлый раз. Валя поставила чайник.
— Я тебе кое-что принёс, — сказал я. Достал из пакета кофе, положил на стол.
Она посмотрела. Взяла пачку. Понюхала сквозь упаковку.
— Ох, милок. Индийский. Настоящий.
— Настоящий.
— Я это не часто. Знаешь, мне подруга в Ленинграде привозит иногда — сестра моя, Аньку помнишь, я тебе про неё говорила. А здесь — не бывает. Тут только растворимый «Пеле», да и тот с очередью.
— Я знаю.
Она убрала пачку в буфет. Села.
— Зачем такие подарки?
— Я к вам с просьбой.
— Вижу, что с просьбой. Но ты — ты хороший, с тобой приятно. Даже если с просьбой. Что у тебя?
Я помолчал, собираясь. Потом сказал:
— В прошлый раз — я вас спрашивал про письма с Ленинграда. Вы упомянули фамилию отправителя — Гинзбург.
— Упомянула.
— Гинзбург — кому ещё писал на вашем участке? Кроме Осипа Марковича, пятая квартира?
Валя задумалась. Сидела, глядя в чашку, перебирала в памяти.
— Гинзбург, Гинзбург… — проговорила тихо. — Надо подумать. У меня память на фамилии хорошая, но не сразу — надо копаться.
Она молчала минуту. Я не торопил.
— Да, — сказала она наконец. — Был ещё один. Регулярно получал. Примерно год. Фельдман — фамилия получателя. Имя не помню. Жил не на моём участке, но у меня смена иногда перекрывалась с Петровной, соседним участком. Я за неё выходила, когда она болела. Тогда и видела.
— Где жил Фельдман?
— На Ленинском проспекте. Дом восемнадцать, кажется. Или двадцать. Точнее сказать — надо смотреть по
