Она потянула его на себя, заставляя почувствовать, как снова пробуждается его плоть.
Ал перехватил ее ладони, сцепляя пальцы в замок и прижимая их к матрасу по обе стороны от ее головы. Он не спешил. Хирург начал медленно, мучительно долго спускаться поцелуями ниже: к ложбинке между грудей, к впалому животу, к острым тазовым костям.
Лера выгнулась, сдавленно вскрикнув, когда его язык коснулся нежной кожи внутренней стороны бедра.
— Ал… перестань… — сорвалось у нее, но пальцы ног инстинктивно впились в простыню.
— Нет, — отрезал он, не отрываясь от своего занятия.
Его ласки стали жестче, откровеннее, лишая ее последних зачатков самообладания. Змиенко работал с ее телом так, словно проводил самую важную операцию в жизни: безошибочно находил нервные окончания, заставляя балерину заходиться в рваном, судорожном дыхании.
Когда она была уже на пределе, Ал резко развернул ее спиной к себе. Он прижал ее лицом к подушкам, накрывая своим тяжелым, литым телом. Его рука собственнически легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, слегка оттягивая их назад.
Он вошел в нее одним мощным, сокрушительным движением.
Лера заглушила крик в подушке. Ритм стал быстрым, почти яростным. В этой близости не было нежности — только животная, первобытная жажда обладания. Ал задавал властный, гипнотический темп, от которого у Леры темнело в глазах. Каждый его толчок отзывался в ней электрическим разрядом.
— Ты моя, — прорычал он ей в самое плечо, оставляя на коже багровый след от укуса. — Весь этот театр, весь этот город… пусть смотрят. Но принадлежишь ты только мне.
Лера не могла говорить. Она лишь металась под ним, ловя ртом воздух и отвечая на его натиск с отчаянной, балетной силой. Стены квартиры словно растворились, оставляя их двоих в эпицентре раскаленного шторма.
Развязка накрыла их одновременно. Ал до боли сжал ее бедра, вжимая в себя, и замер, содрогаясь в мощном выбросе. Лера забилась в его руках, чувствуя, как внутри всё взрывается миллионами искр, пока мир окончательно не перестал существовать.
Они лежали в темноте, тяжело и часто дыша. Ал не отстранялся, продолжая крепко обнимать ее со спины, словно охраняя свою добычу.
— Завтра я никуда тебя не пущу, — хрипло бросил он, целуя ее влажную лопатку.
— Попробуй, доктор, — прошептала она, закрывая глаза. — Попробуй.
Глава 7
Очередное утро семьдесят первого года ворвалось в спальню через щель в шторах, высвечивая в воздухе ленивые пылинки и гору разбросанной одежды на паркете.
Первым проснулся телефон. Эбонитовое чудовище в коридоре зашлось в истеричном, дребезжащем припадке. Ал, не открывая глаз, нащупал рукой край одеяла и натянул его на голову.
— Это из клиники, — проглухо высказал он в подушку. — Смирнов наверняка забыл, как расшифровывать анализ мочи.
— Нет, это из театра, — пробормотала Лера, зарываясь носом в его плечо. — Балетмейстер хочет уточнить, не выросли ли у меня ноги за ночь после его замечаний о юбках.
Телефон замолчал на три секунды, выдохнул и зазвонил с удвоенной яростью. Спустя мгновение к нему присоединился звонок в дверь — настойчивый, ритмичный, явно принадлежащий кому-то, кто привык, что ему открывают по первому требованию.
Ал резко сел в кровати. Вид у гениального хирурга был воинственный: взлохмаченные волосы, фиалковые глаза, полные праведного гнева, и багровая царапина от ногтей на плече.
— Ну всё. Армия идет в наступление.
Он рывком поднялся, накинул халат и, не завязывая пояса, зашагал в коридор. Лера, набросив на плечи его вчерашнюю рубашку, которая висела на ней как парус, выглянула из-за косяка.
Ал подошел к телефону, который как раз зашелся в очередном треморе. Он не стал снимать трубку. Вместо этого он схватился за шнур и с коротким, профессиональным «хруст» выдернул его из розетки.
В квартире повисла оглушительная, блаженная тишина. Но в дверь продолжали колотить.
— Альфонсо! — донесся из-за дубовой панели приглушенный, властный голос. — Я знаю, что ты там! Открывай, у нас ЧП в министерстве!
— Это Борис Ефимович, — прошептал Ал, оборачиваясь к Лере. — Главврач лично притащился. Видимо, чиновник из Минкульта всё-таки накатал жалобу, и теперь они делят мою голову.
— Не открывай, — Лера лукаво прищурилась, прислонившись к стене. — Скажем, что нас похитили инопланетяне. Или что мы уехали на гастроли в Магадан.
Ал посмотрел на дверь, потом на Леру. В его глазах вспыхнул озорной огонек, который редко видели пациенты. Он подошел к двери, приставил палец к губам, требуя тишины, и… запер замок на второй оборот. Громко. Чтобы по ту сторону точно услышали.
— Змиенко! Ты что, заперся⁈ — Борис Ефимович за дверью аж поперхнулся. — У меня под окнами черная «Чайка» стоит, меня расстреляют без твоего отчета!
— Борис Ефимович! — крикнул Ал, не открывая двери. — У меня карантин! Редкий случай тропической лихорадки, привезенный из Африки! Инкубационный период — сорок восемь часов. Вход строго в противочумных костюмах! Передайте министерству, что я занят спасением собственной жизни!
За дверью воцарилось шокированное молчание. Потом послышался топот удаляющихся шагов и приглушенное ворчание о «сумасшедших гениях».
Ал обернулся к Лере. Он выглядел как победитель в самой нелепой битве года.
— Карантин, значит? — Лера подошла к нему, поправляя воротник его огромной рубашки. — И чем же мы будем лечиться, доктор?
— Исключительно постельным режимом и усиленным питанием, — Ал подхватил ее на руки, заставляя вскрикнуть от неожиданности. — У нас в холодильнике осталось что? Объявляю нашу квартиру территорией, свободной от социализма, планов на пятилетку и балетных комиссий.
— А как же твои пациенты? — она шутливо толкнула его в грудь.
— Петров справится. Вчера он наложил идеальный шов. Если за сегодня никого не убьет — значит, мой метод воспитания работает.
Он понес ее обратно в спальню, мимо безмолвного телефона с сиротливо висящим проводом. На кухне свистел чайник, за окном 1971 год продолжал свою серую суету, а в сталинской высотке два самых разыскиваемых человека Москвы собирались провести лучший завтрак в своей жизни, состоящий из шпрот, смеха и абсолютного нежелания возвращаться в реальный мир.
— Доктор, а осмотр будет? — прошептала Лера, когда он опустил ее на кровать.
— Обязательно, — серьезно кивнул Ал, стягивая халат. — У меня подозрение на острую нехватку внимания к моей персоне. Будем оперировать.
Ал выставил на кровать массивный серебряный поднос, который обычно пылился в серванте со времен сталинских банкетов его
