Примерно так он и описал свои впечатления в докладе уже не Вельяминову, а отцу. И вспомнил, как однажды тот не очень понятно назвал главу Революционной фракции “редиской”, а на вопрос, почему, объяснил “снаружи красный, а внутри белый”.
Доклады и отчеты, видимо, легли в общую копилку и уже через пару недель Исполком выступил с заявлением об исключении Революционной фракции из Союза Труда. Следом о том же заявил Интернационал.
Диплом по анилиновым красителям Митя защитил просто и буднично, чему немало помогло знакомство с Морозовым, нанес прощальные визиты своим профессорам и начал собираться обратно, в Москву. Хоть ему и предлагали остаться в университете, но впереди ждало столько дел в России и он уже предвкушал, как сойдет с поезда на новеньком Брестском вокзале, как встретят его родные и необычный дом в Сокольниках.
Но как только он ступил на перрон Людвигсхафен-Хауптбанхоф, его арестовали.
Три баварских полицейских и два господина в штатском потребовали пройти для проверки документов.
— А что, собственно, происходит?
— Вы арестованы!
— За что же?
— Ступайте, нечего разговаривать! — нервно приказал старший.
— Странно, почему вы волнуетесь, когда это должен делать я.
Митя ощущал происходящее как игру и был уверен, что это ненадолго. Везли в фаэтоне, на мягком сиденье, под низко опущенным верхом. С обеих сторон его плотно зажали полицейские в смешных касках со штырем на макушке, отчего все трое на летней жаре ужасно потели.
В арестном доме Митю быстро и молча обыскали те же взопревшие полицейские, отобрали все бумаги и документы и отвели в камеру.
Цивилизованная европейская тюрьма пахла не сильно лучше российской, куда лет шесть назад Митяй носил передачи по поручению Исполкома. Впрочем, если в ограниченное помещение без канализации загнать человек двадцать курящих и не давать мыться, запах везде будет одинаковый.
Утешало лишь то, что в тюрьму он сел по поручению Вельяминова. Тогда Никита тщательно растолковал, что и как надо сделать в в Карлсруэ, Гейдельберге и Людвигсхафене. По адресам и деталям Митя догадался, что дело связано с профессором Габером, фирмой BASF и азотным синтезом.
Еще Никита обязал каждый шаг подтверждать телеграммой и не паниковать, если арестуют:
— Тюрьма для революционера дело обычное. Зайди, поздоровайся, узнай, кто в камере за главного, не лезь на рожон, соблюдай правила.
Митя так и поступил, только узнать, кто главный, не успел, тот сам нарисовался.
— Кто такой? — поинтересовался невысокий мужичок в котелке, поводя широкими плечами.
— Доктор Скамов.
— Ого, а за что взяли?
— На перрон без билета вышел.
Человек пять сидельцев загыгыкали, не иначе, криминалитет. Остальные просто оглядели новенького, все больше тусклыми глазами, но у пары-тройки он явно вызвал интерес.
— Еда, сигареты есть?
— Нет, с поезда сняли.
Коренастый кивнул.
— Устраивайся, вот твоя койка.
Следователь пришел только утром. В допросную Митю привел то ли полицейский, то ли тюремщик, в их званиях и нашивках сам черт ногу сломит, усадил на табурет и встал за спиной. Минуты через три вошел прилизанный господинчик, устроился за столом, поправил лампу, открыл ящик, вынул большую тетрадь для записей, придвинул чернильницу, посмотрел перо на свет, протер ручку перочисткой и совершил еще десяток таких же нужных дел. Пока он священнодействовал, Митя разглядывал его голову и гадал, сколько времени ушло на то, чтобы сделать идеальный пробор таким тонким и ровным.
Допрос вел чисто формально, фамилия-имя, род занятй, гражданство, сухой кивок на требование сообщить российскому консулу и обратно в узилище, где Митю забыли на неделю.
Каждое утро сквозь решетку окна тяжело вползал новый день и заполнял камеру ожиданием. Всех событий — одного вызвали на допрос, другого увезли на суд, на его место привели третьего.
Сокамерниками почти не разговаривали, никто в чужие дела не лез и не одобрял, если лезли к ним. Так, разве что поспорить, чья очередь убирать.
Лежа на койке вечером Митя надеялся, что скоро поедет дальше, ведь Никита так и говорил:
— Не боись, если арестуют, мы вызовем Оскара Кона, адвоката и через пару дней тебя выпустят.
Прошла пара дней и еще один, и Митя затосковал, перебирая в уме даты. Даже если Вельяминов не получил контрольную телеграмму из Карлсруэ, то он должен начать действовать уже через сутки, еще день-два на то, чтобы дернуть за нужные веревочки… По всему выходило, что освобождения нужно ждать не сегодня-завтра.
Но ни сегодня, ни завтра ничего не произошло.
И послезавтра тоже.
Утро, зарядка, к которой на второй день присоединился один из сидельцев, а на пятый их стало четверо. Грязная и пропотевшая одежда, высокая камера, особенно мрачная по вечерам, с единственным окном под потолком. Всех развлечений — прогулка раз в день, да смотреть в окно с табурета, да и то, что там увидишь? Угол двора, сарай с инструментами и кусочек неба.
Еще через день, как и положено раз в неделю, по камерам разносили передачи. Загрустивший Митя неожиданно получил приличный пакет — сухари, чай, папиросы, сахар, батон колбасы — отделил половину и отнес старшему “на всех”, что сокамерники приняли со сдержанной благодарностью. Странный русский, молчаливый, соблюдающий тюремные законы, каждый день делающий гимнастику, вызывал уважение.
В пасмурную камеру из окна сверху лился скупой свет, наполовину убитый клубами табачного дыма под потолком. Сидельцы весело гомонили впервые с появления Митяя, разбирали гостинцы, менялись и курили. Заворачивая остатки в бумажный кулек, Митя вдруг увидел странный выступ в разломанной напополам колбасе и нащупал скатанную тонким валиком записку.
“Ничего не бойся, показаний не меняй, мы работаем, скоро выпустят”
Вызвали его только на одиннадцатый день. В допросной на этот раз собралось аж четверо — полицейский и трое в штатском. Правда, один, как раз тот адвокат Оскар Кон, весь разговор напоказ теребил на часовой цепочке брелок со щитом и весами, такой знакомой эмблемой “Правозащиты”.
Опять протокольные вопросы, несколько более вежливый кивок на требование сообщить консулу и разрешение принимать передачи трижды в неделю.
— Да ты непрост, парень! — весело встретил его широкоплечий и повернулся к сокамерникам. — У него в адвокатах депутат Рейхстага!
Как оказалось — не просто депутат, а из самой крупной фракции, социал-демократической, занимавшей более четверти мест.
Новость обсудили примерно за час, пока Митя расслабленно следил за движением нагретых солнцем квадратиков на полу. Все сошлись на том, что без предъявленного обвинения и при такой поддержке сидеть Мите недолго.
Так и вышло, выпустили через два дня.
— Вы могли бы для начала извиниться за арест, — Митя отрабатывал инструкцию Вельяминова до конца.
Полицейский, выдававший ему вещи и документы, выдавил сквозь зубы:
— Баварский полицай-президиум приносит свои извинения. Но вы должны немедленно покинуть королевство.
— Что, вот в таком виде? — Митя развел руки. — Даже не помывшись?
— Двадцать четыре часа, — всем своим видом чиновник показал, что больше разговаривать он не намерен.
Митя вышел из арестного дома и остановился, соображая, куда бы ему податься, чтобы привести себя в порядок, когда к нему подошел невысокий блондин в черных ботинках и назвал пароль.
— Меня зовут Мартин, Мартин Дриттенпрейс, я социал-демократ. Пойдем, товарищи сняли тебе номер в гостинице.
По дороге Мартин рассказал, что все прошло как надо, русский химик успешно изобразил шпиона, а тем временем нужные люди встретились и нужные документы поехали по нужному адресу. Митя лишь вежливо улыбался, предвкушая, как он сейчас заберется в горячую ванну.
Нет, сперва отправить телеграмму.
Глава 11
Осень 1912
Главная контора “Правозащиты” в Хамовнических кварталах гудела, как улей.
