квартире царило уютное лето.
— Знаешь, — балерина задумчиво провела пальцем по ободку пустой чашки. — Если мы сегодня никуда не пойдем, обещаю приготовить настоящую пасту. Рецепт привезла прямо из Парижа. Говорят, от нее невозможно отказаться.
Ал стоял у плиты в одних домашних брюках. Хирург неспешно помешивал кофе в старой медной турке.
— Звучит как ультиматум, Валерия.
Змиенко снял джезву с огня, разлил густой темный напиток и подошел к окну. Фиалковые глаза доктора смотрели мягко, с той редкой, обезоруживающей теплотой, которая в этом городе доставалась только ей одной.
— И я готов капитулировать, — добавил мужчина.
Змий аккуратно забрал фарфор из рук Леры, поставил на подоконник и накрыл губы девушки долгим, тягучим поцелуем. Прима подалась навстречу, зарываясь пальцами в светлые волосы своего гения.
Идиллию разорвал звонок.
Но это был не обычный дребезжащий аппарат в коридоре, который любовники вчера безжалостно выдернули из розетки. Ожил глухой, тяжелый, почти вибрирующий зуммер правительственной «вертушки». Спецаппарат стоял в кабинете Ала за плотно закрытой дверью. Эта линия работала крайне редко.
И никогда — к добру.
Ал замер. Тепло во взгляде мгновенно исчезло, сменившись ледяным, расчетливым холодом. Доктор отстранился от Леры, коротко коснувшись губами ее виска, и быстрым, чеканящим шагом направился в кабинет.
Тяжелая эбонитовая трубка легла в широкую ладонь.
— Змиенко.
На том конце провода повисла тяжелая, гнетущая тишина. Слышалось только глубокое дыхание и характерный сухой щелчок бензиновой зажигалки.
— Альфонсо, — голос Исая звучал сухо, как треск ломающегося льда. Никаких приветствий. Никаких отцовских сантиментов.
— Слушаю.
— Машину за тобой уже отправил. Будет у подъезда через десять минут. Жду на даче в Серебряном Бору.
Змий нахмурился. Костяшки пальцев, сжимающих трубку, побелели от напряжения.
— У меня выходной. И в мои планы не входило никуда…
— Это не приглашение на семейный обед, — жестко оборвал старик. В тоне дипломата лязгнул металл человека, привыкшего ломать чужие судьбы одним росчерком пера. — Речь о проекте, от которого зависит слишком многое. Приезжай немедленно. И без глупостей.
Короткие, частые гудки ударили по барабанным перепонкам.
Хирург медленно опустил трубку на рычаг. Лицо Ала превратилось в непроницаемую, жесткую маску. Африканский загар сейчас казался особенно темным на фоне побледневших скул.
В дверях кабинета появилась Лера. Балерина зябко куталась в просторную рубашку, физически ощущая, как изменилась атмосфера в доме. Уютное, отвоеванное у системы утро треснуло по швам.
— Из клиники? — тихо спросила девушка.
— Хуже, — Змиенко стянул с вешалки свежую рубашку и начал быстро застегивать пуговицы. Движения доктора были скупыми и отточенными. — Вызывает отец. И, судя по интонациям старика, придется иметь дело с чем-то гораздо более грязным, чем обычная хирургия. Мне это не по душе, но придется поехать, потому что Исай звонит редко… и не стал бы навязывать свою компанию без необходимости. Так что придётся скатать и уважить своего старика. Сыновий долг, чтоб его. Но ничего, я ещё отыгрываюсь чуть позже, ибо помощь требует обратной услуги, и, как известно, долг платежом красен!
— Будь осторожен… — Лера нежно прижалась к его груди, тяжёлая пауза затянулась на добрых пять минут, и девушка нехотя, но всё же отлипла от змея и, грустно вздохнув, проводила его в путь одними печально карими глазами.
Глава 8
Черная правительственная «Волга» бесшумно рассекала заснеженное шоссе. Серебряный Бор встретил Змиенко-младшего высокими глухими заборами и цепкими, колючими взглядами охраны на КПП.
В кабинете Исая плавали густые слои сизого дыма. Старик предпочитал крепкие кубинские сигары — привычка, намертво въевшаяся еще со времен его безупречных дипломатических партий в Гаване. Хозяин дачи сидел за массивным дубовым столом, перелистывая серые картонные папки без опознавательных знаков.
Ал вошел без стука, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.
— Садись, — дипломат даже не поднял глаз от документов. — Разговор будет долгим.
— Я постою, — баритон хирурга лязгнул льдом. Африканский загар Змия резко контрастировал с бледностью кабинетного функционера. — Давай без прелюдий. Что на этот раз? Кого мне нужно вытаскивать с того света ради твоих политических комбинаций?
Исай тяжело вздохнул, закрыл папку и наконец посмотрел на сына. Во взгляде матерого дипломата не было отцовской теплоты — только холодный, выверенный расчет человека, привыкшего двигать фигуры на мировой доске.
— Есть пациент. Крайне тяжелый. И проект, который курируют люди, категорически не терпящие отказов. Твои навыки и ювелирная работа с сосудами нужны им прямо сейчас.
Доктор сардонически усмехнулся. Длинные пальцы машинально легли на спинку свободного кресла, до хруста сжав полированное дерево.
— Я уже закрыл твои проблемы в Африке. Вытащил местного диктатора из могилы, пока ты спасал престиж ведомства. Мой долг перед тобой и всей вашей системой выплачен сполна. Ищите другого исполнителя.
Дипломат медленно поднялся. Тяжелая, грузная фигура отца нависла над столом.
— Африка была детской песочницей по сравнению с тем, во что мы ввязываемся сейчас, Альфонсо. Здесь нет места твоей врачебной гордости. Если этот человек не выживет, полетят головы в таких кабинетах, о которых ты даже не подозреваешь.
Ал шагнул вперед, сокращая дистанцию. Фиалковые глаза Змиенко-младшего потемнели от глухого, сдерживаемого бешенства.
— Я врач, а не ваша карманная марионетка. Моя операционная — в Третьей градской. И я больше не штопаю людей по звонку сверху. Тема закрыта.
Воздух в кабинете стал вязким, словно перед грозой. Конфликт двух титанов — блестящего медика и жесткого дипломата — достиг точки кипения. Никто не собирался уступать.
Хирург резко развернулся. Тяжелая дубовая дверь находилась всего в паре шагов. Змиенко взялся за прохладную медную ручку.
— Альфонсо, стой! — рявкнул в спину старик.
Голос дипломата сорвался на непривычно высокую, истеричную ноту. Змий замер, так и не опустив дверную ручку.
Позади раздался глухой стук. Будто из кого-то разом выпустили весь воздух.
Доктор медленно обернулся. Картина, представшая перед глазами, заставила кровь застыть в жилах.
Всесильный куратор гаванских соглашений, человек, играючи решавший судьбы африканских республик, сейчас казался просто дряхлым, сломанным стариком. Исай тяжело осел в кресло. Плечи дипломата ссутулились, а массивные ладони закрыли лицо.
— Они сотрут нас в порошок, — глухо, сквозь дрожащие пальцы, произнес отец.
В прокуренном кабинете повисла мертвая тишина. Ал не верил своим глазам. Ни угрозы, ни шантаж, ни министерские проверки не могли пробить броню этого человека.
Но сейчас старик не играл.
Дипломат медленно отнял руки от лица. В выцветших глазах плескался первобытный, неприкрытый ужас.
— Они
