сумму за то, чтобы тот выкрал из моего кабинета некоторые документы — те, что могли бы скомпрометировать колонию. Если таких не найдётся, то подделать их.
— Я отказался, господин Правитель, — сказал Вересов. — Сказал, что не пойду на такое. А он разозлился и начал угрожать. Говорил, что у него связи в Петербурге, что он меня со свету сживёт.
Я слушал и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Этот человек не просто хотел взятку — он пытался разрушить всё, что мы строили, из мелочной мести.
— Хорошо, Вересов, — сказал я. — Ты поступил правильно. Иди домой и никому не рассказывай. Я разберусь.
Утром я собрал Совет и изложил ситуацию. Луков сразу предложил арестовать ревизора. Рогов колебался — это могло вызвать скандал. Но я уже принял решение.
— Мы устроим ему ловушку, — сказал я. — Вересов, ты согласишься на его предложение. Скажешь, что передумал и готов помочь. Узнай, что именно он хочет, какие документы, сколько заплатит. А мы проследим.
Вересов побледнел, но кивнул:
— Я сделаю, господин Правитель.
Весь следующий день он работал с ревизором как ни в чём не бывало. А вечером прибежал ко мне с новостями. Снегирёв предложил ему пятьсот рублей за то, чтобы выкрасть из моего кабинета отчёты по золотодобыче за последние полгода. Если отчёты будут выглядеть «подозрительно», он обещал доплатить.
— Отлично, — сказал я. — Скажи ему, что завтра ночью всё сделаешь. А мы подготовим встречу.
На следующий день я велел Лукову спрятать несколько надёжных людей в моём кабинете и вокруг него. Сам ушёл из дома, оставив дверь незапертой. Вересов должен был прийти ровно в полночь.
Ночь была тёмной, безлунной. Я стоял в тени соседнего дома и ждал. Ровно в двенадцать Вересов подошёл к моей двери, огляделся и скользнул внутрь. Через минуту из тени появился Снегирёв. Он тоже огляделся и последовал за писарем.
Мы дали им время. Потом я кивнул Лукову, и мы вошли.
Снегирёв стоял у моего стола, разворачивая какие-то бумаги, которые ему протягивал Вересов. Увидев нас, он замер.
— Что это значит? — спросил он дрогнувшим голосом.
— Это значит, господин Снегирёв, что вы попались, — ответил я. — Попытка подкупа должностного лица, попытка хищения документов, попытка фальсификации. Всё это — уголовные преступления, которые строго караются по законам Империи.
Он побледнел, потом побагровел:
— Вы не имеете права! Я из столицы! У меня иммунитет!
— У вас ничего нет, — отрезал я. — Кроме вашей глупости. Луков, арестуйте его.
Казаки взяли ревизора под руки. Он дёргался, кричал, угрожал, но его выволокли из кабинета и заперли в каталажке.
Утром я написал подробный отчёт о происшедшем, приложил показания Вересова и список претензий. Письмо адресовал лично императору. В нём я не просил защиты, не жаловался — просто излагал факты. И просил прислать нового ревизора, честного и неподкупного, если в Петербурге так уж необходимо проверить наши финансы.
Снегирёва посадили на тот же фрегат, который его привёз. Капитан Соболев был мрачен — ему явно не нравилось везти арестованного чиновника, но приказ есть приказ.
— Господин Рыбин, — сказал он на прощание. — Вы знаете, что теперь у вас будут враги в столице? Этот человек не один, у него покровители.
— Знаю, — ответил я. — Но лучше иметь врагов, чем жить с клеймом взяточника. Передайте императору, что Русская Гавань верна своему долгу. И что мы ждём честных людей, а не продажных чиновников.
Соболев кивнул и поднялся на борт. Фрегат отчалил, увозя в трюме арестованного ревизора и моё письмо в Петербург.
Я стоял на пирсе и смотрел, как корабль уходит за горизонт. Луков подошёл, встал рядом.
— Думаешь, обойдётся? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответил я. — Но другого выхода у нас не было.
— Врагов нажили.
— Враги были всегда. По крайней мере, этих мы будем знать в лицо.
Глава 10
После отъезда проверяющего наступила непривычная тишина. Фрегат «Быстрый» ушёл за горизонт, увозя в трюме арестованного ревизора и моё письмо императору, а вместе с ними — и то напряжение, что висело над городом последние недели. Люди выдохнули, работа на приисках и в мастерских пошла веселее, даже погода, словно сговорившись, установилась солнечная и тёплая.
Но для меня эта тишина оказалась хуже любой бури. Я привык к постоянному движению, к необходимости принимать решения, к ощущению, что от каждого моего слова зависит чья-то жизнь. А теперь вдруг оказалось, что все дела переделаны, все проблемы решены, все отчёты подписаны. Луков с утра до вечера пропадал на учениях, Рогов инспектировал укрепления, Обручев корпел над чертежами в своей мастерской. Даже Елена была занята в школе — готовила детей к весенним экзаменам.
Я остался один. И это одиночество начинало меня раздражать.
На третий день тоски я понял, что больше не выдержу сидеть в кабинете, перебирая бумаги, которые и так уже были перебраны по десять раз. Надо было что-то делать. Что-то, что вытряхнет из меня эту вязкую скуку, заставит сердце биться чаще, напомнит, что я всё ещё жив, а не превратился в кабинетную крысу.
Решение пришло само собой. Охота. Занятие старое и сугубо мужское, не только добычи ради, но и развлечения для.
Я вызвал Лукова и предложил ему отправиться со мной. Штабс-капитан, хоть и был занят, согласился сразу. Похоже, он тоже устал от однообразных учений и жаждал настоящего дела.
— На кого пойдём? — спросил он, проверяя своё старое, но надёжное ружьё.
— На кабана, — ответил я. — Говорят, в восточных лесах их развелось много. Крестьяне жалуются, что на поля выходят, посевы топчут.
Луков хмыкнул.
— Кабан — зверь серьёзный. Не чета оленю. Если пойдём, то с умом.
Мы собрались на рассвете. Взяли с собой только самое необходимое — ружья, ножи, немного еды и воды. Лошадей оставили в городе, пошли пешком. Луков знал эти места как свои пять пальцев, и я полностью положился на его чутьё.
Лес встретил нас тишиной и сыростью. Утренний туман ещё висел между деревьями, приглушая звуки, делая мир зыбким и нереальным. Мы шли медленно, стараясь ступать бесшумно, то и дело останавливаясь и прислушиваясь.
— Здесь, — вдруг сказал Луков, указывая на примятую траву. — Свежий след. Прошёл не больше часа назад.
Я присел на корточки, рассматривая отпечатки копыт. Крупный самец, судя
